— Ничего ты не знаешь, — настаивал Георгий, — что он читает, кто его товарищи.
— У него только одна тройка…
— Наплевать на тройки.
— Он дружит с сыном писателя Шахзадяна.
Георгий помолчал. Так вот, значит, откуда эта цитата!
Эвника облокотилась о подушку и стала разбирать тяжелые, слитные пряди его волос.
— У Левика есть мать. Уж как-нибудь он вырастет. Ты об этом не думай.
В духоте остро жалили неуловимые бесцветные мошки. Георгий отстранил Эвнику, поднялся и вышел на балкон.
Эвнике показалось, что она его теряет. Немедленно, сейчас надо было что-то придумать, удержать, вернуть себе его внимание, его мысли и чувства.
Она побежала за ним, шлепая по полу босыми ногами.
— Я беременна, — сказала она сквозь слезы. — И теперь я одна должна плакать в своей постели?
Он на руках отнес Эвнику на тахту, вытер ей слезы, сказал все слова, которые хотел сказать и которых она от него ждала.
Потом, когда она заснула, он долго курил и, отгоняя рукой дым от ее лица, думал о том, что придется ехать в Москву доставать тепловозы, и о том, что на обратном пути из Москвы он уже непременно заедет к Нине и посмотрит, как живут его дети.
8
Над уснувшим ущельем гремел рояль. Звуки летели, омытые чистым горным воздухом, освобожденные от всяких примесей, четкие, прекрасные и ненужные. Они возбуждали боль и жалость к себе. Они заставляли Нину плакать и смотреть на вершины гор, уже освещенные луной, а все это было слишком красиво для ее жизни, заполненной бесконечными подсчетами, ведомостями на продукты, весами и, главное, унижением, с которым она до сих пор не находила сил бороться.
Это постыдное чувство началось с первого дня работы, когда Нина неожиданно вытащила из своей сумки банку с красной кетовой икрой. Алена сказала:
— Ой, мы ее сто лет не видели! — И мечтательно добавила: — Блинков напечем…
На другой день Нина спросила:
— Тася, это вы мне красной икры в сумку положили?
— Ну, а кто же, ангел мой? — готовно отозвалась Тася. — Кто же о вас подумает, как не я?
— Сколько там было?
— А сколько бы ни было.
— Так ведь заплатить надо.
— Заплочено уже.
— Значит, я вам должна?
— Никому вы, золотце, не должны.
— Нет, так не получится, — сказала Нина, — я в кассу заплачу.
— Господи, — поморщилась Тася, — ну, куда вы заплатите, к чему? Это у нас излишек окажется. За излишек ведь тоже по головке не погладят, хуже чем за недостачу. Ну, получили мы эту икру два килограмма. По бутербродам ее размазывать — так она сохнет в одну минуту. Товарный вид теряет. И не все равно ее так продать, на вес? А мама пирожков с картошкой напекла, так шофера их враз расхватали, пока вы в бухгалтерию ходили. Горяченькие пирожки, мягкие. Потрудилась мама, ну да ведь мы свой труд не считаем. И картошка у нас своя…
Она долго говорила, точно ребенку, втолковывала что-то очень ясное и простое, а Нина так и не могла понять, за чей счет оплачена икра, кому она должна и при чем тут пирожки с картошкой.
Пелагея Даниловна высказалась яснее: