За Ксенией в комнату вошла Евгения Михайловна. Она о чем-то спрашивала. Не слушая ее, Ксения схватила телефонную трубку и торопливо набрала номер. Вадим сонным голосом стал перечислять, что делал Шурик. Ксения сказала:
— Приезжай сюда. Сейчас.
— Сейчас? Какое дело, Ксюша?
Она бросила трубку и легла лицом на диван, обитый холодной скользкой клеенкой.
— Я сегодня больше не могу работать. Вызовите кого-нибудь. Я не могу!
Засунув кулаки в карманы халата, Евгения Михайловна смотрела на Ксению:
— Что это стряслось? Нездоровы?
Она деловито взяла руку Ксении, шевеля бледными губами, сосчитала пульс, потом немного подумала и спросила:
— Боли где-нибудь?
Ксении хотелось закричать. Она закрыла глаза:
— Прошу вас, я здорова. Просто не могу. Бывает же так.
— Ну почему бывает? — неодобрительно переспросила Евгения Михайловна. — На все должна быть причина. Заболел человек — ясно. А у вас температура, нормальная, пульс прекрасный. И вдруг — «не могу». Похоже на женскую блажь. А нам с вами это не пристало. Не подобает. И горе случится у человека, так он должен себя пересиливать.
Она стояла над кушеткой и рассуждала, подкрепляя свою речь примерами из прошлого:
— Вот еще не так давно, в эту войну, была у нас врач Турова, Вера Викторовна. Как, бывало, бомбежка, она сейчас ложится на диван. Голову в платок закутает, с места не сдвинешь. У нас самый разгар работы, рук не хватает, а она откровенно заявляет: «Боюсь, не поеду». Взять себя в руки не могла. И уважения не заслуживала.
Из соседней комнаты доносилась музыка телевизора. На тумбочке стрекотал будильник. Каждый звук мешал.
— На ближайший вызов я за вас поеду. А вы встряхнитесь тем временем.
— Я мужа вызвала.
— Ничего. Вадим Дмитрич человек молодой. Он за труд не сочтет. — Она крикнула в окошко своему фельдшеру: — Николай Матвеевич, сейчас мы будем на очереди.
— Не надо, — попросила Ксения. — Я сама.
— Нет уж. Отдохните, соберитесь. По врачу весь персонал равняется. Этого забывать нельзя.
Любила Евгения Михайловна изрекать истины. Но она ни о чем не спросила. Спасибо и на этом. И уехала не в свою очередь, куда-то далеко, за Лихачевку. А ее строгий, назидательный тон, который вначале только раздражал, точно снял напряжение в горле и на сердце. Ксения встала, отряхнула халат, вынула из сумочки расческу, провела несколько раз по легким рассыпающимся волосам. И когда Володя сообщил, что «в шестнадцатом отделении милиции посинел мужчина», Ксения нашла в себе силы улыбнуться:
— Посмотрим, с чего это он у них посинел.
10
В дверях отделения милиции их встретил затянутый в ремни милиционер. Вежливый, как хозяин дома, он, тяжело бухая сапогами, пошел вперед, ежеминутно оборачиваясь к Ксении и предупреждая: «Тут у нас лесенка», «Тут порожек», «Сюда пройдите».
Появился начальник — массивный, крепко сколоченный, в хорошо пригнанной шинели. Все в этом месте было ему под стать — тяжелая дубовая перегородка, разделяющая большую комнату, широкие письменные столы и даже воздух, плотно пахнущий кожаными ремнями.
— Медицина пожаловала. Так, — констатировал начальник и подал всем троим крепкую руку.
Откуда-то пришел еще милиционер со связкой ключей.
Загремели затворы, открылась небольшая комната с решетчатым окном.
На полу раскинулся человек. Он метался, рвал на себе рубашку и тяжело выдыхал воздух:
— Задыхаюсь, помогите, задыхаюсь, умираю…