— Подбили человека и, хорошее дело, смеются, — сурово сказал Сема.
— И ничуть мы его не подбивали! — возмущенно зашумели кондукторши. — И совсем мы ни при чем. Нам его с улицы привели такого. Он пьяней вина. Милиция привела.
— На инсинуации не отвечаю, — хрипло сказал мужчина. — Медицина, прошу меня не трогать! Пусть все доказательства насилия будут налицо. Пусть кровь моя вопиет!
Ксения взяла ножницы.
— Не подходите! — закричал пьяный. — Требую протокола с подробным описанием увечий, мне нанесенных…
Володя подошел сзади и крепко взял его за локти. Пьяный метнулся.
— Оставьте его, Володя. А ну, сидеть спокойно.
Ксения стиснула зубы, чтоб не выкрикнуть с гневом эти слова.
— Немедленно! — сказала она еще тише и еще внушительней.
С ножницами в руках, отмахнувшись от Володи, делающего предостерегающие жесты, она вплотную подошла к человеку, остро пахнущему винным перегаром, застарелым табачным дымом и кровью.
Он вдруг затих, ссутулив плечи, и покорно отвечал на вопросы Володи, пока Ксения выстригала слипшиеся пряди редких седых волос и накладывала повязки.
— Пеньков, сорок пять лет, бухгалтер…
Сорок пять лет, только сорок пять. А уже склеротические красные жилки на щеках, нечистые желтые белки, вялые ткани, хриплое дыхание. Взять бы тебя в специальную клинику, обмыть сосуды, провентилировать легкие, прочистить печень, вставить новые зубы, укрепить мускулы. И потом выпустить в жизнь молодым, здоровым, каким и должен быть человек в сорок пять лет. Сказать: «Не губи себя, дурак, береги себя…»
Кто это недавно рассказывал об экспериментальных клиниках? Вот где бы поработать! Алексей Андреевич рассказывал…
Пеньков, уже проникшись полным доверием к Ксении, исповедовался, трагически играя голосом:
— Взял в гастрономе бутылку красного. Одну. От всей души. Иду после работы. Отдохнуть. Семейно. В кругу. Нет, не верят. На минутку замечтался на кухне — бутылки нет. Где бутылка? Где, я спрашиваю? Брань. Побои. Изгнали. Кто? Родная семья. Жена.
— Господи! Да как же, поди, ты опротивел ей, бедной, — вздохнула пожилая кондукторша, вошедшая зачем-то в комнату.
— Замечание игнорирую, — гордо сказал Пеньков.
Кондукторша еще раз вздохнула:
— Пальто-то где? Замерзнешь ведь.
Пеньков вдруг мелко затрясся. Слезы потекли по лицу, странно облагороженному шлемом белой марлевой повязки.
— Что я искал всю жизнь? Понимания и сочувствия. И что я встречал? Недоверие и презрение. А раз так, пусть, пусть… Теперь все равно.
Он схватил со стола кусок ваты и швырнул на пол.
Кондукторши в дверях прыснули.
Ксения, уже надевавшая шинель, круто обернулась.
— Извините, мадам, — Пеньков галантно приложил руку к груди. — Женщина превыше… Преклоняюсь.
На улице падал первый мокрый снег. Было холодно. Пенькова завернули в одеяло.
Машина постояла перед светофором напротив кино. Яркий свет реклам и фонарей освещал пестрые пуховые женские шарфики. Ксении давно хотелось такой — сиреневый, но она не знала, где их покупают. У нее всегда было мало времени на «дамские штучки» — так называл Вадим ее дела с портнихами, разговоры о платьях, о модах.
У кино было много народу. Шла новая картина.
— А что у нас сегодня по телевизору? — спросил Сема.