— Помогите переложить больного на носилки.
Несколько парней тронулись к столу.
— Удостоился ты от нас, Леонид, на руках понесем.
Огуреев попытался приподняться, но Володя силой прижал его к столу. Парень был крупный и тяжелый, как налитой. Крепкая кость, тугие мускулы. Носилки подняли вровень со столом и осторожно передвинули на них больного.
Клава суетилась больше всех.
— Осторожненько кладите, руку ему больную не строньте. Федька, полегче, не бревна ворочаешь. Васька, чего ты как-то неловко заходишь?..
Огуреева била дрожь. Лицо его посинело, зубы мелко стучали. Больничное одеяло грело плохо.
— Нет ли чего-нибудь теплого?
— Как же нет! — взвизгнула Клава. — Я сию минуту пальто свое принесу. Оно у меня на китайском ватине, как печка теплое.
Громко стуча каблуками, она выскочила за дверь.
Парень, держащий носилки, засмеялся:
— Ну все, Ленька. Достался ты ей теперь со всеми потрохами.
Ребята дружно захохотали, а сам Леонид пытался улыбнуться, но губы его не слушались. Он ничего не смог ответить и директору, который появился с главным инженером и председателем месткома.
Все они, видимо, только что приехали с какого-то совещания, вошли гуськом в пальто и шапках.
У директора было огорченное, сердитое лицо.
— И как это тебя угораздило? — начал было он и тут же спохватился: — Ничего, ничего, друг, лежи, не беспокойся.
Клава, укрывая Огуреева ярко-синим пальто, ответила наставительно:
— А ему беспокоиться нечего. Теперь уж вам придется о нем побеспокоиться.
Директор секунду недоуменно смотрел на нее, потом встряхнул головой и подошел к Ксении:
— Ну как, доктор? Что у него? Опасно?
Везли Огуреева далеко. Он жил в Черемушках, и доставить его надо было в больницу того же района. Ксения сидела, как всегда, у носилок, а в ногах на краю койки примостилась Клава. Она первая влезла в машину.
— Как же его одного отпустить? А вдруг что понадобится? И пальто мое на нем. Да вот он и сам скажет. Ленечка, ехать мне с тобой? Ехать?
— Пусть! — кивнул Огуреев.
— Ну, репей! — восхищались парни.
Не обращая внимания на Ксению Петровну, Клава всю дорогу горячо шептала Огурееву о каких-то планах. Тут были и пять рублей, которые она для Ленечки «стребует» с Васьки, и обещания каждый день являться в больницу, и снова рассказ о том, как она кричала и убивалась над ним.
— Книжки, — натужно сказал Огуреев.
— Книжки, Ленечка? — готовно подхватила девушка.
— Сдать надо, в библиотеку. И другие принесешь. Там список есть.
— А читать можно тебе? Пусть докторша скажет. Можно ему читать? Ну и хорошо. И не бойся!
Она ласково гладила ворс жесткого одеяла, поправляла сползавшее пальто и, когда уже подъезжали к больнице, сказала жалобно: