Для кого же любовь, во имя которой люди переплывают океаны, умирают и воскресают?
Алексей Андреевич сказал: «Когда вас нет рядом, мне трудно дышать».
И Ксения разрешила себе ни о чем не думать, только слушать и верить.
А если это ошибка? Что тогда будет?
На тумбочке тикали часы-будильник.
Евгения Михайловна позавтракала и сидела задумавшись.
Далеко, «в центре», в приземистом доме с колоннами, на широких пультах ежеминутно вспыхивали маленькие лампочки. «Ноль три» — люди взывали о помощи. Телефонистки торопливо записывали вызовы и направляли их на стол к диспетчеру. А диспетчер звонил по прямому телефону на подстанции. «Ноль три». Кому-то плохо. Кто-то нуждается в скорой помощи.
5
…Ехать пришлось на станцию метро. «Сердечное», — коротко сказал Володя.
По лестницам и проходам метро они пробежали против течения, рассекая поток людей. Девушка-контролерша предупредительно кинулась показывать дорогу, но Ксения уже бывала в медпункте и уверенно открыла неприметную дверцу.
Медицинская сестра, совсем молоденькая и очень испуганная, быстро зашептала на ухо Ксении. Она перечислила принятые меры языком медицинских учебников: «…Ослабила стягивающую тело одежду…»
Больной лежал с развязанным галстуком, расстегнутой сорочкой. Узкие черные ботинки валялись у кушетки. Он молча, сосредоточенно смотрел перед собой и усилием воли старался дышать глубоко и равномерно, но сбивался, и частое неполное дыхание толчками поднимало его широкую грудь.
Он подождал, пока Ксения проследила пульс, и сказал медленно, экономя каждую частицу своих сил:
— Нитроглицерин принял. Если можно, впрысните…
Он назвал лекарство, ампулу которого Володя уже передавал Ксении Петровне.
— Часто у вас бывают такие приступы? — спросила Ксения, сделав укол.
Больной чуть кивнул:
— Часто. Стенокардия. Куда повезете? — спросил он, отдыхая после каждого слова.
— Подождем, пока вам станет легче. Потом повезем поближе к вашему дому, — Ксения посмотрела карточку, которую заполнила сестра медпункта, — вероятно, в Боткинскую.
Больной закрыл глаза.
Сердце его работало плохо, может быть только чуть лучше, чем раньше. Лицо оставалось землисто-бледным. Перевозить его в таком состоянии было опасно. Ксения сделала еще один укол и присела на кушетку, непрерывно следя за пульсом.
Сестра медпункта, успокоившись, стала наводить порядок — положила на белый табурет ворсистую шляпу, пушистое кашне и пакетик, в суматохе сброшенные на пол. Повесила на вешалку ратиновое пальто.
Теперь, когда было сделано все, что нужно и можно, Ксения разглядела лежавшего перед ней человека. Широкий в кости, еще совсем не старый, сильный мужчина. Жить бы ему очень долго, если бы не изношенные, суженные сосуды, которые подводят к сердцу кровь. И жизни ему отмерено сейчас — год, ну, два-три, если бросит курить, не будет пить, волноваться, радоваться, горевать.
Больной скосил на Ксению глаза и слабо улыбнулся.
— Три войны, — сказал он. — В штатском — это недавно…
Скрипнула дверь, и в комнате, сразу перебив запах лекарств и спирта, запахло духами.
— Ксеночка, — вдруг твердым, громким голосом позвал больной.
Ксения невольно склонилась к нему, но, конечно, он звал не ее.
К кушетке подошла женщина в широкой шубке, в ярком сиреневом платочке.
— Ну вот, Даня, я и успела, — сказала она, улыбаясь. — Что, плохо было, милый?