Литературное досье Николая Островского: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Приступая к работе над произведениями Н. Островского, собрание сочинений которого издательство «Молодая гвардия» решило переиздать, я не ожидал больших трудностей. Предстояло сверить текст романа «Как закалялась сталь», изданного в трёхтомнике 1974 года с пятым прижизненным изданием, вышедшим в 1936 году, то есть с тем изданием, которое автор признал каноническим для всех последующих переизданий. Читая пятую главу второй части романа, где рассказывается о городской партконференции, делегатом которой был и Павка Корчагин, я обратил внимание на слова Окунева, сказанные им Панкратову при входе в театр:

«Помнишь, Генька, три года назад мы с тобой таким же манером сюда пришли. Тогда Дубава с «рабочей оппозицией» к нам возвращался».

«Рабочая оппозиция». Фракционная группа, во главе которой наряду с А. Г. Шляпниковым была и знаменитая женщина-дипломат А. М. Коллонтай. Какое место ей было отведено в книге? Сопоставив пятое издание этой части романа с первым, вышедшим в 1934 году (1-я часть впервые выпущена отдельной книгой в 1932 г.), я с удивлением вместо выше процитированных слов прочел: «Тогда Корчагин и Дубава к нам возвращались». Речь идёт о возвращении из оппозиции.

Но в книге и намека нет на его отход от партии. Ответ нашелся в переписке Островского, опубликованной в третьем томе сочинений. В письме главному редактору издательства «Молодой большевик» К. Д. Трофимову Николай Островский писал:

«…в этом третьем издании по моему желанию выброшен эпизод, где Павка попадает в рабочую оппозицию (начало первой главы второй части).

Исправления и добавления там небольшие, но очень важные политически. Например: зачеркнуть Павла в рабочей оппозиции и в соответствии с этим зачеркнуть строки в последующих страницах, которые об этом так или иначе напоминают. Сделал я это потому, что образ молодого революционера нашей эпохи должен быть безупречен, и незачем Павке путаться в оппозиции. Тем более что здесь я не грешу против правды».

Действительно ли не грешил? Я взял рукопись и стал читать страницу за страницей. Я открывал для себя новые, никогда не публиковавшиеся страницы и в них нового Павку Корчагина и нового Николая Островского. Нет, любимый мною в школьные годы Павка не был безупречной монолитной глыбой с самого рождения. Он закалялся не только в борьбе с петлюровцами и кулаками – в жестокой борьбе с самим собой. Вот как об этом рассказано в рукописи восьмой главы первой части книги.

«В железнодорожном райкоме комсомола появился новый секретарь Жаркий. Павел встретился с ним в отсека и первое, что бросилось в глаза – это орден. Чувсто встречи Павел не смог сразу освоить, но где-то в глубине самого себя всё же колыхнулась ревность. Жаркий герой Красной Армии, тот самый Иван, который там, под Уманью, сразу начал борьбу за первенство в отваге и исполнении боевых заданий. Теперь Жаркий секретарь райкома, его непосредственное "начальство".

Жаркий встретил Павла дружески, как старого приятеля, и Корчагин, устыдясь своего мимолётного чувства, крепко с ним поздоровался.

Работали споро и слыли друзьями. На губернской конференции от железнодорожного райкома вошли в состав губкома комсомола двое: Павел и Жаркий. Корчагин добыл у администрации небольшую комнату; поселились в ней коммуной: Жаркий, Павел, Старовой – агитпроп коллектива и Званин – член бюро коллектива. Дни проходили в работе; лишь поздно ночью друзья возвращались домой.

Первые весточки о новой политике партии получили в губкоме, но это были лишь обрывки, ещё не сформированные. Но через несколько дней, на первой проработке тезисов, обозначились разногласия. Павел не совсем понял установку тезисов, но ушёл с совещания с тяжёлым чувством недоверия и сомнения. Встретился в литейном с Дударковым, приземистым мастером-коммунистом. И тот, мигая выцветшими глазами на свет, остановил Корчагина:

– Что это, в самом деле, буржуев возвращают на старое место? Говорят, магазины откроют. Торговля пойдет во всю ивановскую. В общем, били, а потом здравствуйте, всё по-старому.

Павел ему не ответил, но сомнения заползали к нему всё больше и больше.

В борьбу против партии втянулся незаметно, но когда втянулся, то сразу же повёл её остро. Первое его выступление на пленуме губкома вызвало бурную дискуссию. Сразу же разделились на меньшинство и большинство. А дальше закружились больные дни. Вся парторганизация, комсомол лихорадили в дискуссионной горячке. И непримиримая позиция Корчагина и его товарищей создали в губкоме невыносимую атмосферу.

Яким, секретарь губкома, крутолобый, весь начинённый энергией, развитой и политически, вместе с Устинович пытались индивидуально проработать вопросы с Корчагиным и его единомышленниками, но из этого ничего не вышло. Павел в упор поставил грубо и прямо следующее определение:

– Ты мне ответь, Яким, буржуазия получает права на жизнь. Я в высокой теории не разбираюсь. Я понимаю одно, что НЭП – это предательство нашего дела. Не за это мы боролись, и мы, рабочие, с этим не согласны и будем против этого бороться изо всех сил. А вы, может быть, хотите буржуйскими лакеями сделаться? Пожалуйста. Яким вскипел:

– Павел, ты пойми, что ты говоришь. Ты оскорбляешь всю партию. Ты клевещешь на неё. Ты уперся в своём фанатизме и не желаешь понять простых вещей, что, ведя дальше политику военного коммунизма, мы погубим революцию, мы дадим возможность контрреволюции поднять против нас крестьянство. Ты не желаешь этого понять. А раз ты не хочешь по-большевистски проработать этот вопрос, а угрожаешь борьбой, то мы будем бороться. Мы и так потратили на вас массу времени совершенно бесполезно.

Они расстались врагами.

После выступления на общепартийном собрании района, где приезжие из центра представители рабочей оппозиции были провалены большинством, Павел выступил с недопустимо резкой речью, с обвинением партии в предательстве.

На другой день экстренным пленумом губкома был исключён из его состава вместе с четырьмя другими товарищами. С Жарким он не разговаривал. Они были в двух различных лагерях. И Павлу удалось провалить Жаркого на собрании своего коллектива, где за Павлом шло большинство. Борьба углубилась, и в результате неё Павел был исключён из райкома и снят с секретаря коллектива. Последнее привело к бурному столкновению, и два десятка товарищей сдали свой комсомольский билет. И, наконец, Корчагин с его единомышленниками был исключён из организации».

Меня заинтересовало дальнейшее развитие событий, как в рукописи, так и в жизни самого Островского. Нам менее всего известен киевский период его жизни – с 1920 по 1923 год. Время нэпа. Достоверных документов этих лет в шести музеях Н. Островского нет. Но есть свидетельства, говорящие о том, что Островский вступил в комсомол в 1919 году. Достоверно и то, что в Берездове Николая Островского приняли в комсомол в 1923 году. Возможно, верны оба факта. В таком случае он мог быть исключён из комсомола, находясь в Киеве, как это было с Павкой в рукописи. И всё же пока это лишь предположение.

Чтобы проверить эту версию, я отправился в бывший Мёртвый переулок, где жил писатель, когда создавал первую часть романа «Как закалялась сталь».Затем отыскал в маленькой однокомнатной московской квартире первого редактора романа «Как закалялась сталь» Марка Борисовича Колосова. От него услышал:

– Да-да, всё правда. Островский писал то, что было с ним. Мы обсуждали это. Он ничего не выдумывал.

«Для него наступили мрачные дни, самые беспросветные, какие он только видел в своей жизни.

Жаркий из коммуны ушёл.Выбитый из колеи, морально подавленный, Павел стоял на мостике, идущем над вокзалом, и ничего не видящими глазами смотрел вниз, где взад и вперёд двигались паровозы и составы. Его кто-то тронул за плечи. Это был Орешников, бугреватый, весь в веснушках, комсомолец. Павел его недолюбливал и раньше за его пронырливость и всезнайство. Был он секретарём ячейки на кирпичном заводе.

– Что, тебя исключили?– спросил он, бегая по Павлу белёсыми глазами.

– Да,– коротко ответил.

– Я всегда говорил,– заторопился Орешников.– Что ты хочешь? Ведь везде жиды сидят. Они везде пролезли, везде командуют. Им выгодно эту лавочку устроить. Ведь на фронте ты воевал, а они дома сидели. А теперь тебя исключают, —гадливо подхмыкнул.

Павел смотрел на него глазами, полными ненависти, и, чувствуя, что сейчас произойдет что-то нехорошее, не имел сил сдержать себя. Его рука схватила Орешникова за грудь, и вне себя Павел рвал его во все стороны.

– Ты, белогвардейская душа, проститутка проклятая, ты что сказал? Ты кому это сказал, кулацкая душа? Ты, гад, знаешь, что когда в моем городе белые большевиков расстреливали, так больше половины из них были евреи-рабочие. Эх, ты! С кем говорить? И ты к оппозиции примкнул? Стрелять таких гадов надо.