Литературное досье Николая Островского: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Действие происходит в Киеве. Возникла необходимость послать молодёжь в Боярку для строительства узкоколейной железной дороги, и Корчагин идёт агитировать студентов в техникум путей сообщения.

«В большом двухэтажном здании техникума путей сообщения гудел рой голосов – старосты курсов собирали на общее собрание коллектив студентов.

Павла кто-то потянул за рукав.

– Здравствуй, Павлуша! Какими судьбами ты здесь? – спросил его молодой парень с серьезными глазами в технической фуражке, из-под которой на лоб шел кудреватый вихор.

Это был Алеша Коханский, сверстник Павлуши из его родного города. Брат Алеши работал в депо слесарем вместе с Артемом. Семья Коханских делала все, чтобы дать Алеше образование, и парнишка, совмещая труд со школой, окончил высшеначальное училище и двинул в Киев. Бегло рассказывал Павлу свои приключения Алеша:

– Из городка нас шестеро сюда двинуло. Ты их всех, наверное, знаешь: Сухарько Шурка, Заливанов, Шарапонь – одноглазая шельма, помнишь? Чеботарь Сашка и Ванька Юрии. Вот мы и поехали. Им всем мамашеньки и варенья, и колбасы, и коржиков разных напекли на дорогу, а я набил ящик сухарями черными – больше не за что хвататься. В дороге заели меня насмешками гимназистики эти. До того допекли, что я уже решился бы ло глушить стервецов. Их хотя пятеро мордопасов, ну, думаю, мне попадет, но и я уж кого-нибудь поздравлю. Терпенья, понимаешь, не хватало. «Куда, – говорят, – внучек несчастный, прешься? Сиди, дурак, дома и копай картошку».

Ну ладно. Приехали. Они все с рекомендациями к начальству разному пошли, а я в штаб округа. На летчика хотел учиться. Сплю и вижу, как бы я в воздухе винта нарезал.

Павел улыбнулся.

– На земле тебе тесно? – шутливо спросил он Коханского.

Алеша сверкнул в улыбке свежей белизной зубов.

– Вот же мне в штабе и говорят: «Зачем тебе в облака забираться? По земле вернее». Смеются. А я из укомола даже рекомендацию привез с просьбой оказать содействие насчет авиации. В нашей квартире военком снабжения жил, Андреев. Так тот на обороте бумажки от себя шкарябнул. Вот слово в слово:

«Замечал тов. Коханского как сознательного. Семейственность рабочая. Раз у него охота к летанию, пущай учится на поддержку мировой революции. Подписал военком снабрига сто тридцатой Богунской Андреев».

Павел от души смеялся. Алеша же хохотал так раскатисто, что вокруг них стали собираться студенты. Сквозь смех Коханский продолжал:

– Да, с авиацией не склеилось. В штабе растолковали мне, что летать сейчас не на чем, и будет неплохо пока по технике подучиться. А летать, говорят, никогда не поздно. Я сюда подал заявление. Оказывается, прием по конкурсу. Тут же и эти.

Экзамены через две недели. Я вижу – дело дрянь: на одно место восемь охотников, и все больше брашка городская. К профессорам репетировать ходили или, как наша орава, по семь классов гимназии отмолотили.

Просмотрел я книжата. Освежил память. Вагон дров выгружу – есть на два дня покушать. Потом дров не стало, сижу на декофте. А наша шатия по театрам шатается, в общежитие ночью приходят. Комнаты пустые – почти все студенты в летнем отпуске. Если эта шатия вернулась, заниматься нельзя: крик, гогот. Заливанов Сенька их всех в оперетках с артистками познакомил, а те у них в три дня всю монету выудили до копья. А когда им жрать стало нечего, так эта сволота у одного парнюги, что приехал поступать, сорок яиц стырили и без меня остаток сухарей в один присест сожрали.

Наконец день испытаний. Первое – геометрия. Дали нам бумагу с печатями, тридцать пять минут на решение задач. Я, как на доску глянул, вижу – решу, а гимназистики, гляжу, запарились вконец. Рожи у них злые, ерзают, словно им кто шпиляк в стулья насажал. А с Шарапоня пот градом, морда у него придурковатая, блыкает одним глазом. Ага, думаю, это тебе не девочек, сукин сын, щипать за икры.

Давясь смехом, Алеша досказывал:

– Решил я задачку, встал, чтоб отнести профессору, а Сухарько и Заливанов шипят, как гуси: «Передай шпаргалку». Я же без пересядки к столу мимо Чеботаря прохожу. Он меня шепотом матом обложил.

За два дня по четыре двойки заработали и с конкурса вышли. Я держусь. Что ж они делают? Сухарько подходит ко мне и говорит: «Брось здесь валандаться. Мы по секрету от преподавателя узнали – у тебя две двойки. Не пройдешь все равно, идем с нами, пока не поздно, подавать в строительный техникум. Там легче».

Я было поверил, но с экзамена не ушел – все равно еще два предмета, и все будет ясно. Оказалось – это меня на пушку брали. Прошел я, а эта брашка, чтобы дома своим очки втереть, поступила в двухклассное училище при техникуме. Их приняли без всякого испытания. Там ведь требуются знания двухклассной школы. Получили билеты, провизионные карточки и вот ездят по всем дорогам, мешочничают. Занялись спекуляцией. Денег у них полные карманы. Жрут и пьянствуют. Уже в городе три квартиры сменили. Отовсюду их гонят за скандалы и пьянку. Ванька Юрин от них в сторону подался. Попал в строительный.

Толкотня в коридоре усиливалась. Большой класс наполнялся молодежью. Пошли туда и Павел с Алешей. Уже на ходу Коханский вспомнил что-то и вновь поперхнулся смехом.

– Ванька недавно к ним заскочил. Там картежка. Ванька тоже приладился и обыграл их нечаянно. Что ж ты думаешь? Они у него деньги отобрали, вдобавок морду набили и выставили на улицу. Заработал, называется.

До позднего вечера в обширном классе шла борьба за большинство. Жаркий выступал трижды. О поездке на стройку большинство студентов и слушать не хотело. Крикуны в технических тужурках, с молоточками на петлицах, второй раз срывали голосование. Здесь Жаркому не на кого было опереться. Два комсомольца на пятьсот учащихся, из которых две трети «папины сынки». Наиболее демократическим был первый курс, где руководил старостатом Коханский. Этот курс и механический первый, где за поездку высказался их староста Данилов, юноша с мечтательными глазами, дали большинство. И наутро коллектив обязался послать сорок студентов на помощь стройке».

Линия Шарапоня и компании в романе на этом не обрывается. Поведению этой компании Островский уделил весьма много внимания, противопоставляя мещанские интересы отщепенцев общества трудовому героизму передовой молодёжи. Это сопоставление представляет особый интерес именно сегодня, когда в печати, на телевидении и с подмостков эстрады всё явственнее стали проступать нотки скептицизма в отношении таких понятий, как «коллективизм» и «массовый героизм». Некоторые же новоявленные «идеологи» в нашей стране и вовсе перестали скрывать свой нигилизм к традициям коммунистического воспитания.

Молодость от природы полна энергии, которой нужен выход, нужно применение. Молодости характерно стремление к самопожертвованию во имя высших идеалов, во имя благополучия и счастья своего народа. Если же отобрать у юных веру в достижимость этих идеалов, то кипящая энергия молодости в поисках выхода выплеснется в иные формы – кутежи, разбои, разврат. То, что во времена Островского носило порой зачаточный характер, сегодня если не впрямую, то косвенно, способствует росту массовой преступности, наркомании, мафии, рэкету, о которых не мог знать писатель, но возможность которых хотел предупредить, рассказывая подробно о деградации Шарапоня и компании.

Корчагин с друзьями строит дорогу…

«А в городе на Дмитровской, семнадцать, в квартире под тем же номером за столом, обсаженным теплой семейкой, Шарапонь метал банк. Впился единственным глазом в гипнотизирующую его груду кредиток.

Шарапоню еще не было двадцати. Жирный, с откормленным самодовольным лицом, с толстыми животными губами. Одутловатые щеки, с признаком второго подбородка и огромный маслянистый глаз. На месте другого – зияющая впадина. Одноглазый взгляд, жадный до отвратительности, пригвожден к деньгам. Шарапонь вел последний круг после стука.

С раннего утра в квартире шла вязкая, как глина, игра в очко. Слепой случай комулибо набивал бумажник кредитками, а остальных ограблял, и, отравленные непреодолимым пороком, просиживали за игорным столом десятки часов четверо «липовых» студентов.