Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 2, том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бориса это сообщение заинтересовало, и так как он был недалеко от театра «Золотой Рог», в котором, как извещали афиши, обосновалась труппа, то он зашёл в кассы и, конечно, был разочарован: даже самый дешёвый билет на оперетту стоил 50 копеек. В кино стоимость билета была 20 копеек — конечно, посещение оперетты ему было не по карману.

Он всё-таки захотел рискнуть и подошёл к открытому окошечку кассы. Когда он спросил, есть ли билет за 50 копеек, кассирша, седая строгая женщина, довольно презрительно ответила:

— Да ты что, мальчик! За такую цену у нас билеты чуть ли не за две недели уже раскупили. Сейчас у меня остались билеты только в ложу, стоят они 3 рубля.

Борис как ошпаренный отскочил от окошечка и направился, опустив голову, к выходу. Но его остановила чья-то рука, осторожно взявшая его за рукав. Когда он обернулся, то увидел, что его задержал старый высокий рябой китаец:

— Э, мальчика, тебе чего, театл смотли хочу? Да? — спросил он басовитым хрипловатым голосом. — Ходи со мной, я тебе покажу, куда сидеть нада, всё смотли будешь.

И китаец увлёк Борю к маленькой боковой дверке, совсем незаметной от входа. Там они поднялись по узенькой витой лестнице, затем прошли по какому-то коридору и, наконец, очутились на площадке, где стояли стулья и лавки, заполненные зрителями.

Представление началось. Боря уставился на сцену, а китаец, куда-то уходивший, вернулся через несколько минут и принёс маленький стульчик, на который и усадил паренька.

— Тебе сиди, боиса не нада! Моя сдесь лаботай мала-мала: пыль вытилай, пол мети. Теперь, когда тебе хочу, ходи ко мне, я тебя пловоди сюда всегда. Моя сейчас хозяина говоли, что мая знакомая, его говоли: «знакомая можна». Так что не боиса.

В этот вечер шла оперетта «Король веселится». До сих пор Борис ещё никогда не видел такого красочного, весёлого и интересного зрелища. Герои оперетты покорили его; не трудная для восприятия музыка, яркие костюмы, смешные положения, в которые попадали персонажи, весёлые арии и диалоги между отдельными героями сразу запоминались.

Возвращаясь после представления домой, Борис раздумывал, почему этот китаец так добросердечно отнёсся к нему и не только провёл на представление, но по окончании, когда парень уходил из театра, приглашал его приходить, хоть каждый день. До сих пор он сталкивался с китайцами-владельцами таёжных заимок, встречавших каждого русского настороженно и неприязненно, с чернорабочими-грузчиками, безразлично выполнявшими порученную работу, с китайцами-лавочниками, стремившимися чаще всего как-нибудь обмануть покупателя, или с хунхузами, с которыми приходилось иметь дело с оружием в руках. А этот — какой-то особенный, непонятный. Чен, как он себя назвал, удивлял и немного пугал.

«Ведь не будет же он так даром пускать меня в театр, наверно, что-нибудь взамен потребует, а что? Деньги — он знает, что их у меня нет. Нет, надо знакомство с этим китайцем прекратить», — решил Борис. Но от принятого решения до его исполнения расстояние довольно большое, так было и здесь.

Решить-то он решил, а в оперетту продолжал ходить всё время, пока эта, как оказалось, хабаровская труппа находилась во Владивостоке. Он успел посмотреть полтора десятка оперетт, а некоторые даже два раза. Боря впервые в жизни услышал и увидел такие спектакли, как «Сильва», «Весёлая вдова», «Продавец птиц», «Прекрасная Елена», «Баядерка» и другие, и основательно их запомнил.

И вот сейчас, по вечерам, сидя в палатке или у костра, он рассказывал своим товарищам по сбору брёвен содержание этих оперетт. Очевидно, рассказывал Борис достаточно интересно и живо, потому что к ним почти всегда присоединялись и те, кто работал поблизости. Каждый вечер он пересказывал какую-нибудь из оперетт, пытался повторить запомнившиеся ему арии и в лицах показать диалоги и сцены.

Так незаметно летело время: днём — в тяжёлых трудах, а вечером — за нескончаемыми рассказами Алёшкина о полюбившихся всем героях оперетт.

Между прочим, после отъезда оперетты Чен куда-то исчез, и Борис так и не узнал, чем он был обязан такому отношению странного китайца к совершенно незнакомому ему русскому пареньку.

Через неделю все раскиданные по побережью бухты Патрокл брёвна были собраны и соединены в довольно большой плот. За работавшими здесь курсантами пришёл катер, который должен был их отвезти в следующую, более удалённую от города бухту. Она относилась уже к ведению другого района, и поэтому начальство над этой группой курсантов, ставшей именоваться бригадой, сменилось. Новый, ещё нестарый десятник, высокий, весёлый человек — Демирский, служил в шкотовской конторе Дальлеса, открывшейся совсем недавно, а бухта, которую теперь предстояло очистить от леса, относилась к этому району.

Катерок, на котором он прибыл, чтобы перевезти бригаду к новому месту работы, оказался крохотным судёнышком, а на его палубе и в крошечном кубрике едва уместились те 15 человек, которые составляли бригаду. Борта этого судна еле выступали из воды после того, как на него погрузились люди, инструменты, продовольствие, трос и скобы. Палатки грузить было невозможно, и Демирский сказал:

— В бухте есть корейский посёлок, поселимся в нём, да и теплее будет, ведь, как-никак, а октябрь кончается.

Всё было ничего, пока катер находился в бухте, но, когда он вышел на простор большого залива, то огромные валы, идущие откуда-то с востока, начали мерно его раскачивать, то подымая чуть ли не на 4–5 метров вверх, то опуская на такую же глубину вниз. Тогда казалось, что с обеих сторон крохотного катера стоят две высоченные и грозные стены воды, готовые на него обрушиться.

Старшина, матрос и моторист катера только посмеивались, глядя на испуганные лица своих пассажиров, которым участвовать в таком морском путешествии почти всем приходилось впервые. Команда была спокойна: эти высокие, но гладкие валы ничем особенным не грозили, это мёртвая зыбь. Вот если бы поднялся ветер, тогда пришлось бы плохо: перегруженное судёнышко вряд ли бы справилось со штормовыми волнами. Но, однако, и во время этой спокойной мёртвой зыби всем — и команде, и пассажирам пришлось пережить порядочно неприятных минут.

Как только катер стал поворачивать, огибая мыс, отделявший новую бухту от моря, он вынужден был повернуться так, что эти «спокойные» волны стали ударять его в борт, и судёнышко, взбираясь на волну или спускаясь с неё на этот раз не носом, а бортом, стало так угрожающе крениться, что казалось, что оно каждую минуту может опрокинуться.

Многие из товарищей Алёшкина уже давно проклинали всё на свете, и море прежде всего: они заболели морской болезнью и, ползая по постоянно ускользающей палубе или болтаясь от стенки к стенке кубрика, запачкали весь катерок так, что, как потом говорил его старшина, они неделю не могли отмыть его.

Это было первое знакомство Бориса вообще с морем и, хотя оно происходило не в очень приятной обстановке и доставило немало страху, он остался доволен. На него качка не действовала. С сожалением глядя на тех своих товарищей, которые так страдали, он в то же время любовался открывавшимися красивыми видами скалистых крутых берегов, о которые с грохотом разбивались огромные волны. Катер шёл почти у самого берега, и гремящие и сверкающие буруны находились от него в какой-нибудь сотне шагов.

Бухта, в которой теперь предстояло работать, называлась Амбабоза — название китайское, как и многие другие в то время на Дальнем Востоке. Впоследствии Борис узнал, что оно означает «Черепашья шея».

Когда катерок, наконец, преодолев опасный поворот, направился в бухту, и волны стали нести его, подталкивая в корму, то все обрадовались. Качка почти прекратилась.

Хмурился только старшина. Хотя бухта Амбабоза соответствовала своему названию и действительно имела вид изогнутой черепашьей шеи, вход её был обращён к открытому океану. Катерок должен был уткнуться носом в довольно крутой, покрытый галькой берег, подвергаясь всё время ударам волн сзади. Они могли перевернуть лёгкое судно и, поставив его боком или, как говорил старшина, лагом к волне, разбить вдребезги. Повернуть катер, чтобы причалить к какой-нибудь боковой стенке бухты, не удавалось: он был слишком перегружен, а волны, идущие с океана, слишком велики, они опрокинули бы эту скорлупку при первой же попытке поворота.

Немало пришлось пережить курсантам, когда, посоветовавшись со старшиной, Демирский скомандовал прыгать за борт, хотя до берега оставалось ещё добрых пятьдесят метров. К счастью, вода была не очень холодной, а глубина достигала едва одного-полутора метров, но, когда спрыгнувшие стали приближаться к берегу, они попали в полосу так называемого прибоя, где эти мирные, спокойные волны вдруг становились на дыбы и, с грохотом обрушиваясь на берег, растекались по нему на много шагов вперёд, пенясь и волоча за собой гальку, морские водоросли, и накрывали попадавших под него людей, и так-то порядочно напуганных непонятной командой, с головой.

Большинство из этих ребят, хотя и не видели до этого настоящего моря, жили около рек, и потому умели плавать, и их такое купание особенно не испугало. Но всё же нашлось два или три человека, которым пришлось оказывать помощь и выволакивать их на берег, как какой-нибудь груз.

Освободившись от людей и поднявшись над водой, катерок отошёл от опасных бурунов, развернулся и, зайдя за мыс, спокойно приткнулся к берегу — там волн почти не было.

Демирский обратил внимание, что из всех его подчинённых как будто наибольшее присутствие духа сохранил Алёшкин, и сказал: