То ее герой вел машину в бой по оврагам и рытвинам, не разбирая дороги. То враги, окружившие его со всех сторон, падали, горели. Но всегда водитель, ведя бой, думал о Любе.
Слово «Люба» Анюта частенько восстанавливала острым гвоздем, чтоб оно не износилось.
Девушка повела тягач к гаражу, стремительно остановила его. Она не знала, как трогательно выглядывала ее светловолосая головка из суровой брони.
Выпрыгнув из машины, Анюта вытянулась перед Уваровым и, играя искрящимися смехом глазами, отрапортовала:
— Зерно отвезла. Какие будут указания дальше, Илья Назарович.
— Вот, знакомь с «работягой» механика…
Новоселов, увидя перед собой странный тягач, сильно заволновался, хрипло спросил:
— Танк? — и не дожидаясь ответа, бросился к машине, лихорадочно кружил около нее, ощупывая корявые бока. Анюта, обиженная тем, что председатель не доверял ей, привез с собой механика, скорбно сжала полные румяные губы и прикрыла ладонью обновленное на броне слово «Люба». Новоселов, все более волнуясь, отвел ее руку от брони и впился в слово единственным глазом.
— Моя «работяга» в порядке… Вот только здесь слово одно нацарапано… я его никак не могла стереть… — хитрила Анюта.
— Люба… — с нежностью произнес Новоселов. Анюта обернулась, хотела что-то сказать, но вдруг увидела, что механик трогает слово на броне рукой. На его лице, пересеченном розовым шрамом, было столько мечтательной радости, словно он встретился с другом после долгой и безнадежной разлуки.
— Мой танк!
Илья Назарович почему-то побледнел и потянул механика в сторону, приговаривая:
— Ничего… ничего…
— Тысячу семьсот километров я на нем прошел… Вместе с ним горели… Пуля хоть и задела меня, а видно, жизнь есть впереди! — задыхаясь продолжал Новоселов.
Так вот он какой, ее танкист, с которым Анюта не раз мысленно разговаривала, которого уводила от смерти, внушала ему храбрость и находчивость. Тот же рост, те же плечи и пепельные кудри. Строгое неулыбчивое лицо, пересеченное шрамом, задубело, может, еще на войне, и веко опалено тогда же.
«Как же ты глаз-то не сберег!» — мысленно нежно упрекнула его Анюта. Здоровый глаз танкиста был ясен и красив. Никогда она не видела таких синих глаз. Казалось, синева второго, разбитого глаза, перелилась в этот единственный.
В груди стало тесно и больно.
Захотелось крикнуть на весь мир, чтобы все услышали ее, увидели горящего в бою танкиста и машину с нежным именем «Люба». Еще раз Анюта заглянула в синюю глубину глаза танкиста и непонятно к чему сказала:
— А теперь танк стал «работягой»…
Из детского садика неслась на улицу нестройная песня:
На золотую от смолы стену будущего Дворца культуры канатами поднимали новое бревно. Слышались голоса:
— Сильнее бери… сильнее, говорю!..
Тукали топоры плотников. Мимо прошла грузовая машина с мешками зерна.
Все это был мир, который победил войну. Война была за него, за мир, поэтому и называют ее народы «Великой».
Илья Назарович принял от механика инструмент и, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Будем работать.
Анюте захотелось немедленно сделать что-нибудь героическое, спасти человека, предупредить несчастье. Ей казалось, что на нее смотрят тысячи глаз, ее слышат и понимают люди всех стран и наречий. Она чуть не бегом бросилась к «работяге» и начала нагружать кузов дровами, которые нужно было подбросить к дому старой вдовы.
Из слесарной мастерской напротив раздавался скрежет разрезаемого железа, от лесопилки неслось жужжание пилы. Дети в садике все еще тянули на разные голоса:
Неожиданно Новоселов громко скомандовал:
— По местам!