Кира в стране дирижаблей: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кира завороженно рассматривала убранство аудитории, пока Дракула-старший называл все свои регалии.

– … кроме того, учил таких великих журналистов как Дмитрий Крысилев и… – доносился голос дяди. – … также вы научитесь писать разные тексты: начиная новостной заметкой и заканчивая полноценным журналистским расследованием. Но последнее ожидает вас на четвертом курсе, так что не будем забегать вперед.

«Будем. Я тебе такое расследование сделаю…» – думала Кира.

Понимание журналистики Дракулой-старшим было предельно простым и объяснялась двумя тезисами:

– Я пошел в ту профессию, суть которой сводится к превращению информации в деньги Формула «информация = деньги» – это наша алхимия. И все что нужно об этом знать: информация в деньги не превращается. Точнее превращается плохо. Владение информацией – это привилегия, но платить за нее люди не готовы. Но тем не менее, в итоге я стал министром информации, и стою сейчас перед вами. Почему же так? Вот вам ответ: я не работаю по профессии, и вам не советую.

Уже второй лектор отговаривал студентов становится журналистами.

– Однако! Второе, что нужно знать о журналистике: что военно-воздушные силы – ВВС и издание «ВВС», имея одну аббревиатуру на двоих, также и являются, по сути, одним и тем же – грозным оружием, способным уничтожать целые страны и народы. Думаю, в такой формулировке вы легко запомните идею профессии.

После пары они всей группой пошли в самое сердце «универа», то есть в бар через дорогу. Кира хотела еще попасть на лекцию Однабокова, однако преподаватель, утопленный шумом послелетних студентов, отменил пару. По словам Влада, у которого Однабоков все же провел занятие, на паре, посвященной русссскому сентиментализму, некто высказался достаточно эпатажно, но в целом семантически верно, выкрикнув на всю аудиторию свое мнение о том, что «Эраст – педераст», после чего бедный лектор и распустил студентов восвояси.

Тем не менее, Кира примерно знала, о чем бы Однабоков повел свою лекцию. В последние дни лета они много общались по вечерам. И в голове у девушки ясно рисовалась картина возможной лекции.

«Все эти ваши «медиа»… – сказал бы Однобоков. Правда неясно было откуда он взял это странное слово «медиа», ведь время, о котором ведется повествование могло едва ли похвастаться наличием стиральных машин, не говоря уже о машинах вычислительных, однако, как известно, большие умы зачастую опережают время. А может Однабоков просто выдумал это слово сам? кто его знает… – Все эти ваши «медиа», ленты, рейтинги, СМИ… – говорил тем временем писатель. – Вы просто находитесь в бесконечном потоке. Представьте, что происходит в голове у корреспондента, который непрерывно пишет новости: рождение белого мишки в зоопарке, чередуется с выпавшим из окна ребенком. Взятки, происшествия, пожары, железные дороги, упавшие самолеты, градозащита, активизм, урбанизм, империализм… – новостями интересуются те, кому нечем больше интересоваться. И главное, вы, журналисты, посмотрите на своих старших коллег: одутловатые лица, сутулые плечи и пивной живот. Такими вы ходите быть после тридцати? Нет, друзья мои, если журналистика для чего-то и была придумала, то точно не для того, чтобы делать людей счастливыми. Все это секундные новости, события, происшествия – все это пройдет. Завтра от этих «инцидентов» и «происшествий» не останется ни-че-го. Есть лишь бесконечный медиапоток, который сметает все на своем пути. И сметет и вас. Ему невозможно сопротивляться. Вы сойдете с ума от темпа жизни. Из каждого угла и прибора на вас орут и перекрикивают друг друга новости: «Отметим, что…», «Ранее СМИ писали…», «По сообщению губернатора…» «Городские активисты заявили…» – все это бессмысленно! Эти клише! Эти стандартные формулировки! Это все происходит от скудословия. Бегите, пока не поздно. Слова, слова, слова… люди говорят, потому что не привыкли к тишине. Это гонка информационного вооружения ведет нас к нервному срыву. Мы не внутри одного текста, мы уже между несколькими. В вашей голове образуется коллаж событий! Эклектика новостей! Буйство безумия! Каша происходящего! Вы уже не в состоянии мыслить связными предложениями и образами! Из каждого угла на вас кричат заголовки: «Сенсация! Сенсация! Сенсация!» Сбор, обработка и распространение информации – это конвейер! Фабрика! В результате вы живете неполноценной жизнью, урывками! Клиповое мышление лишает вас возможности прочитать мало-мальски длинную книгу! Вы хотите картинок! Люди делятся на три типа: инфлюенсиров, иначе говоря создателей потока, тех кто обслуживает этот поток – журналистов, и тех, кто его потребляет. Пока что вы просто обслуга. И вы сами зачем-то сделали этот выбор. Вы могли создавать что-то вечное. Но вместо того, чтобы снимать кино и писать книги, вы берете интервью у тех, кто снимает кино и пишет книги. Зачем? Хорошо хоть вы не третья категория – потребители, пустышки, бессмысленно прожигающие время. И все же мой вам совет: подумайте о вечном, что останется, когда не будет вас, друзья мои? Бегите, пока не поздно, бегите, пока жизнь не превратилась в один сплошной пресс-релиз!»

Стена, у которой Влад дожидался Киру после бара, находилась в холле первого этажа института и пестрила фотокарточками. Стена походила на дерево студенческих воспоминаний. Тут были и официальные снимки, и детские фото, а также карточки с подписями и без.

– Что это? – спросила Кира любопытно.

Брат лениво оглянулся, будто увидел на коллажистую стену впервые.

– «Встограмм», – пробурчал Влад, не считая нужным объяснять. Плитка гематогена, которую он при этом сосал, оставалась у него во рту во время разговора. Университет действовал на брата удручающе.

Дожевав, он все же объяснил, пускай и без энтузиазма.

– Ну вот у тебя есть стена. На ней «приложение» – так называется ватман или что там… – короче штука, приложенная к стене на нее все, кто хочет крепит свои фотографии. Называется «Встограмм», потому что образовано от английского «in-100-грамм», то есть каждый должен уложиться в сто грамм фотографий, а это ведь очень много! Хоть пятьдесят своих снимков прилепи сюда, а они все равно поместятся.

– А где твои фотографии? – Кира стала искать среди чешуи наслоенных друг на друга листочков знакомое лицо.

– Вампиров нельзя запечатлеть, – пошутил было Влад, но тут же пояснил. – Я их сюда не прикрепил. Ощущение такое, что выставляешь себя напоказ, продаешь… Есть похожее «приложение», только хуже… «Тиндер-сюрприз» называется. Так там вообще люди научились торговать любовью – смотришь в глазок, а там аппарат крутит фотографии… внутри бесконечная лента из сисек и задниц. Никогда не знаешь, какая будет следующая – поэтому и «сюрприз»! Если понравилась, записывай телефон, который тоже под фотографией есть.

– А ты откуда знаешь, как «Тиндер-сюрприз» устроен? – спросила Кира подозрительно.

Вместо ответа брат откусил новый кусок гематогена.

– А разве это не проституция продает любовь? – Кира задала вопрос после паузы.

– Проституция продает секс. И человек получает то, за что платит. Без прикрас. А здесь сплошной обман.

– Ты сноб, Влад! – впервые она поняла, как точно описала его одним единственным словом. – Ты – сноб… – повторила она менее решительно, понимая теперь, какой силой обладало это определение, применительно к нему.

Точно! Вся его черная фигура, зажатая и скованная, подсвечивалась на белом фоне общества его сверстников. Нет, вовсе это не значило, что вокруг все невинные и безобидные. Но он ставил себя выше них. Он сам в глубине души ненавидел себя за это. Но чем лучше он становится, тем меньше у него оказывалось общего с окружающими. Если он отучился грызть ногти, то почему это не может сделать сосед по парте? Неужели так трудно не рыгать? Не чавкать? Ни хлюпать, когда пьешь коктейль через трубочку? Почему нельзя просто следить за собой? Почему бы не заняться самообразованием? Хотя бы почитать книгу, например! Вместо того, чтобы разглядывать фотографии однокурсниц «Встограмме»! Неужели это все, на что люди вокруг способны? Неужели это все, что они могут предложить обществу? Так думал Влад.

Кира не понимала его, вернее не понимала до конца, потому что не проживала его жизнь. Не знала, с чем ему пришлось столкнуться в детстве.

Еще в элитной начальной школе для мальчиков – самом жестоком месте на планете (ибо детский мир всегда жесток, а мальчишеский – особенно) – его любовь к томатному соку и, смешно и страшно сказать, манной каше с комочками, была более чем причиной для того, чтобы считать его «другим». Казалось бы мелочи, мальчишеские забавы, но они проложили ту трещинку в душе Влада, которая стала каньоном между ним и обществом, которое он так возненавидел и так искренне пытался полюбить.

Весь этот мир гольфа и бриджа с модой на все английское был отвратителен ему, равно как мир мещан – подражателей и завистников, не способных ни к каким стремлениям, кроме стремлений личных. Так какую же сторону выбрать? Жалкие и подленькие обыватели, трясущиеся над каждым рублем или же высокомерные циники, как его отец? Вампиры или оборотни? «…и именно такая марка машины, и именно такой акцент речи, именно такая сумма денег в банке, и обучение именно в той школе…» – Что ж, по крайней мере, благодаря своему снобизму, идущему под руку с образованностью и начитанностью, он помнил цитаты из книг наизусть. Благодаря литературе, он был не так одинок, но все же… Впрочем, может именно количество прочитанного и делало его таким умным, и как следствие одиноким человеком? Ну просто не было в обществе ему места! Не было! И тогда он начал вырождаться и стал тем, кем стал. Ему пришлось смотреть на жалких мещан сквозь пальцы и относится к ним так, как они того (не) заслуживали. Сострадание? Влад уже не мог переносить это чувство, это слово… «Я был готов любить весь мир – меня не поняли…» невозможно плакать над каждой старушкой! Нельзя идти в ногу со сверстниками, если все они позади тебя!

…И он презирал себя за такое отношение, за все свои поступки, которые были воплощением его мыслей. Мыслей, которые он контролировать не мог. И все-таки что нас определяет: поступки или суждения? Влад уже не знал ответа на вопрос. Мысли эфемерны, и мы совсем не то, что думаем, ибо не контролируем сознание (это только Достоевский не изменял жене даже мысленно), но мы также и не то, как мы чистим зубы, какие запонки выбираем и где проводим вечер. Ответа нет… Но для себя Влад понял, что и то, и другое в нем отвратительно, и простить он себя за это не мог. Это его ответ самому себе, и его решение, его бремя и способ существовать дальше. Он тонул, но тонул так, как тонут рыбы, то есть все же умудрялся двигать плавниками и плыть, плыть – с пары на пару, с курса на курс, в потоке людей и времени, среди сверстников и учителей, родственников и слуг, доброжелателей и врагов, ровно до тех пор, пока он не встретил ее…

Кира встретилась с ним взглядом и увидела все это. Она его поняла. А понять кого-то – это самое главное. Если вас понял человек, которого вы любите, знайте, что лучше момента уже не будет. Запомните его, потому что дальше, может быть, будет хуже…

Но сейчас Кира поняла его. И он был не один. Вокруг шли люди, оттеняя его, задевая сумками и плечами, бормоча грубости или, наоборот, извинения, он застывший, пришибленный, но на секунду открывшийся, стоял перед ней. «Смотри. Вот такой я».