Личная жизнь Кальвина сложилась не очень благоприятно. Он жил в небольшом скромном домике на Рю-де-Шануа, получая небольшое жалованье. Непрерывная напряженная работа и жизненные перипетии подорвали его здоровье. В последние годы он часто болел. В 1540 году Кальвин женился в Страсбурге на вдове бывшего анабаптиста, перешедшего на его сторону, Иделетте Штордер. Она была бедна и вместо приданого принесла лишь трех своих детей от первого брака. Дети, которые рождались у четы, умирали в первые же месяцы. В апреле 1549 года Иделетта умирает. С тех пор Кальвин живет замкнуто и одиноко, питается самой простой пищей. Все время он отдавал работе, прерываясь лишь на немногие часы сна. Он редко улыбался и был начисто лишен лютеровского задора и жизнелюбия. Но это были не запреты, а лишь железная выдержка.
Приняв решение, он никогда не отступал. «Если он ударит, — сказал однажды его друг священник, — то нет шансов уцелеть». Однажды некий Амье, продавец игрушек и игральных карт, чей бизнес попал под запрет карточных игр, сказал за обедом, что Кальвин — дурной человек и проповедует ложное учение.
Городской совет постановил, что Амье должен принести публичные извинения, встав на колени перед Кальвином. Но тот настаивал, что такое извинение недостаточно, и пригрозил своим уходом. Тогда совет постановил, что Амье должен пройти по городу в одной рубахе, со свечой в руке и вымаливать прощение у Господа.
Можно сказать, что Кальвин сдерживался там, где Лютер переходил через край, не допускал грубостей, которые иногда проскальзывали у Лютера, хотя ему и не хватало лютеровской теплоты и великодушия.
Вместе с тем Кальвин не оставлял оппоненту места для маневра. В отличие от Лютера, который проклинал оппонентов, и Цвингли, который мог их оскорбить, Кальвин признавал аргументы спорящих с ним и считал, что их необходимо опровергнуть. Жесткость, которой проникнуты его работы, основана на убежденности в силе своих логических построений и силе разума, как в теоретических, так и в практических вопросах. Но абстрактные рассуждения не всегда доходят до сознания. Поэтому даже в последней редакции «Наставления» Кальвина менее логически последовательны, чем принято считать. Их внутренняя связность определяется не жесткостью аргументации, а прежде всего ясностью изложения и отточенностью языка.
Кальвин был достаточно замкнутым, даже скрытным человеком, не допускавшим в свой внутренний мир даже ближайших друзей, в отличие от Лютера, полностью раскрывшегося в «Застольных беседах». Постоянно погруженный в книги, Кальвин не замечал окружающего мира и его красот. Но на самом деле он просто сдерживал свои чувства, которые ясно видны в той нежности, с которой Кальвин пишет Фарелю о смерти своей жены Иделетты.
На первый взгляд удивительно, что он смог управлять городом, гражданином которого не являлся до 1559 года и где он никогда не пытался завоевать расположение населения. Его реформы вызывали сильную оппозицию, с которой покончили лишь в 1555 году. В 1548 году Кальвина вызвали в магистрат для объяснений по поводу перехвата писем и так порицали, что он собрался снова покинуть город. Его сторонники стали называть оппозицию либертинцами, но вся их оппозиционность заключалась в несогласии с Кальвином.
В 1553 году в Женеве по обвинению в антитринитаризме сожгли испанца Сервета, и этот приговор потряс даже радикальных протестантов. Выступая против чрезмерной жестокости сожжений, Кальвин стремился сделать казнь более милосердной, но оставался столь же непримиримым к еретикам. Иногда это оборачивалось против него.
Когда Бертелье, один из членов группы либертинцев, отлученный от церкви, два дня спустя попросил городской совет, а не консисторию (то есть светские, а не духовные власти) разрешить ему причаститься и получил разрешение, то Кальвин публично заявил с кафедры, что отказался бы причащать отлученного. Он ожидал, что с ним согласятся, и даже приготовил особую проповедь по этому поводу.
Городской совет заявил, что он должен выполнить постановление, но проницательно посоветовал Бертелье не присутствовать на службе. Противостояние продолжалось до 1555 года, когда, наконец, были поддержаны предложения Кальвина, и лидеры либертинцев перебрались в Берн. Теперь Кальвин оказался в безопасности.
Ему помогло то обстоятельство, что Женева продолжала оставаться естественным убежищем для французских протестантов, бежавших от преследований. Французские протестанты смотрели на Женеву как на руководящий орган, и многие беженцы, прибывавшие в Женеву, поддерживали Кальвина. В 1546 году ни один из тринадцати священников-пасторов не являлся по своему происхождению женевцем. «До свидания, Женева, — сказал один из людей, ненавидевших Кальвина. — В конце концов ее гражданином станет и король Франции».
Искавшие убежища были набожными людьми, покинувшими родину ради спасения своей веры. Каждый вновь прибывший из Франции, Шотландии, Италии, Нидерландов или Англии укреплял власть Кальвина. Именно шотландский беглец Джон Нокс назвал Женеву «самой совершенной обителью Христа, какая когда-либо существовала со времен апостолов».
Не следует, правда, полагать, что власть Кальвина держалась только на внешней поддержке. Далеко не все искавшие убежища соглашались со всем, что находили. Таковым оказался Клемент Маро, удостоенный лаврового венка в Париже, веселый романтический эпиграммист, француз, однажды заключенный за то, что позволил себе в пост в 1541 году напечатать стихотворные переложения тридцати псалмов, чем заслужил обвинение в ереси. Стихотворная Псалтирь Маро стала использоваться всеми протестантскими церквами, а он был вынужден бежать в Женеву.
Там он перевел еще двадцать псалмов, к которым Кальвин написал предисловие. Вскоре их запели в конгрегациях. Поэзия Маро точно отвечала потребностям реформированных. Стихотворные переложения псалмов открывали новый путь для идущих из сердца чувств и вскоре всем стали нравиться. Однако Маро как человек чувствовал себя в Женеве неуютно. В декабре 1543 года консистория обвинила человека, игравшего с ним в триктрак, и он покинул город.
Настоящая причина власти Кальвина заключена в его личности. Его бескомпромиссность поддерживалась верой в истинность того, что он делал. Его стойкость, смелость и решительность вызывали восхищение и желание следовать за ним, как за Христом.
Кальвин всегда говорил и писал с особым напором, веря в то, что хотел и что собирался сделать, был чужд роскоши или лицемерия, а также сентиментальности. Своей твердостью он поразил не только Женеву, но и всех последующих кальвинистов. Ему были свойственны последовательность и ясность взглядов, которые не отличали ни лютеран, ни анабаптистов, ни англиканцев.
В 1559 году Кальвин основал в Женеве академию — высшее богословское заведение для подготовки проповедников. Он укомплектовал ее штат профессорами, вышедшими в отставку из аналогичной коллегии в Лозанне, которые не смогли добиться от своего городского совета, чтобы тот согласился с их правом отлучения от церкви. Он также выбрал одного из них, Теодора Безу, их главой, позже сделав его своим преемником.
Вскоре академия стала одной из самых значительных школ протестантской мысли, где получили образование многие кальвинистские лидеры второго поколения. Ректор, профессора и все наставники назначались консисторией, хотя требовалось и одобрение со стороны городского совета.
Сначала все студенты были обязаны подписывать жесткое признание в ортодоксальности, однако в 1576 году от этого отказались, частично потому, что такой порядок исключал тех, кто в основном и нуждался в наставлении, а также в знак несогласия с лютеранскими коллегиями, где студентов принуждали подписывать Аугсбургское исповедание.
Большее влияние Кальвина исходило из ясности его богословской системы и ее библейской сущности. Первое издание «Наставлений в христианской вере», опубликованное в 1536 году, представляло собой небольшую книгу, выделявшуюся среди теологических трудов в основном логичностью доводов и прекрасной латынью.
Год от года издание расширялось, в частности во время досуга в ссылке в Страсбурге, где Кальвин выпустил первый французский перевод этого пространного издания в 1541 году. Окончательное и более расширенное издание вышло в 1559 году. Во время болезни Кальвин диктовал своим секретарям новые фрагменты, и даже тогда сумел внести в текст важные дополнения.
Стиль Кальвина отличался простотой и краткостью. Ему не были свойственны ни громогласность прозы Буцера, ни страстность Лютера. С его точкой зрения можно было не соглашаться, некоторые просто не понимали то, что он хотел сказать, но ее нельзя было не уважать.
По мере того как от издания к изданию выстраивалась структура, его руководство становилось все более ясным. Уже в Страсбурге оно содержало в себе основу здания, а те добавления, что были сделаны, проясняли и делали практически пригодными те теологические положения, которые родились в его сознании при подготовке первого издания. Однако при подготовке текста для священников и самой церковной организации добавления оказывались необходимыми, хотя в практическом отношении содержание и структура книги выглядели весьма внушительно.
Как и во всех других случаях, Кальвин зависел от воздействия других и от своего собственного прошлого опыта. Чем больше мы узнаем о Буцере, тем более очевидным становится, что определенные взгляды Кальвина по поводу теологии и церковного управления вытекают из его высказываний.
Однако хотя пребывание в Страсбурге при Буцере и можно счесть формальным, Кальвин ни в коем роде не являлся простым подражателем. Как сторонник Библии и твердый приверженец Отцов Церкви, он размышлял, формировался и учился, пока в итоге известные заключения и основополагающие доводы не стали для него родными и близкими.
Учение Кальвина основывалось на вере в особое Провидение Господа, направлявшего все события мира. Мы не думаем об общем руководстве. Библия является нашим наставником в повседневной жизни. В ней мы читаем, что даже ласточка не способна упасть на землю, если на то не будет воля Божья.
Нам также известно, что именно Господь послал смерч в пустыню, и таким образом нам понятно, что «ветер не подует без его повеления». Мы читаем и о том, что Господь дает детей одним матерям и уносит их у других. Все это вовсе не предопределение, но воля Всемогущего Господа. Именно Он вращает мельницы и управляет стремлениями людей, чтобы те шли по пути, который Он указывает. Нам же остается подчиняться Ему, потому что Его цель — тайна для людей.
Обостренная религиозность Лютера основывалась на его безусловной вере в искупляющего Спасителя, его безоговорочном постулате, что «только в вере мы сможем существовать». Религиозное чувство Кальвина основывалось на подчинении верховной власти всемогущего Господа. Из лютеровских посылок он сделал вывод о том, что одни от века Богом предопределены к погибели, а другие от века Богом же предопределены ко спасению. Это учение о безусловном предопределении одних к погибели, а других ко спасению и есть главный постулат его учения.
Если обстоятельства оказывались благоприятными, то христианин завоюет славу Богу, но ничего не получит для себя. Если же обстоятельства неблагоприятны, то он испытает кару Господню и будет взывать подобно Иову: «Господь дал и Господь взял, да будет воля Его». Ни один богослов не цитировал библейские изречения о покорности и вере чаще него. Но Кальвин внес новый смысл в библейское учение о предопределенности.
Опираясь на текст Послания к римлянам и труды Августина, Лютер учил, что заслужить царство небесное можно праведной жизнью и верой в милость и любовь Господа. Писание учит, что Господь выбирает одних и отторгает других. Если все это и вера — дар Господа, то Он одним дает жизнь вечную, а других обрекает на вечные муки, но воля Его скрыта от людей. Все согласны с тем, что надо подчиняться конгрегации, ибо «все раскаявшиеся спасутся». С предопределенностью согласны все христианские богословы, последователи традиции святого Павла и святого Августина. Поэтому у Кальвина практически не было теоретических расхождений ни с Лютером, ни с Августином, ни с Фомой Аквинским (кроме ветхозаветной предопределенности. — Ред.).