– Пошел на …!
Вдрызг пьяный, он сделал резкий выпад в мою сторону.
– Ты совсем потерял уважение к старшим, Джордж? Что… что с тобой случилось?
Притупившиеся чувства не позволили мне увернуться. Он толкнул меня, я подался назад, но не упал. Джордж обернулся, ожидая услышать смех друзей, но стояла тишина.
– Не трогай его, – сказала ты.
– Отвали, Джорджи, … тупой, – сказал еще кто-то. Мальчик. Грубое устаревшее слово поразило Джорджа, и он отошел от меня.
Вместо него подошла ты. Красавица моя. Темная вуаль медленно поднялась.
– Я тебе этого не забуду, – сказала ты.
Мы вернулись в «вольво». Позади нас кто-то из мальчишек издал звук падающего самолета.
– Я твой отец. Моя задача – присматривать за тобой, даже когда тебе кажется, что тебе не нужен присмотр. Однажды ты скажешь мне спасибо.
Бабушка молчала, когда мы уселись в машину. Она понимала не больше твоего.
– Ты сказала, что поедешь к Имоджен, – ни в чем тебя не обвиняя, сказала она. – Папа волновался. Он не собирался делать из себя посмешище.
Я взглянул в зеркало заднего вида: ты упорно смотрела в окно на темные поля и фермы. На невидимые под ними первобытные земли, где когда-то дети безоговорочно слушались своих отцов.
– Я слышал твой крик.
– За десять миль?
– Я звонил матери Имоджен, и мне никто не ответил. Мы волновались.
Синтия вздохнула. Ей, похоже, не понравилось слово «мы». Она решила остаться с нами, чтобы «мы не сорвались с цепи», но утром ей нужно было уйти пораньше. На рисование или куда-то еще. Мы приехали домой, и ты сразу отправилась спать. Кажется, даже в ванную не зашла.
Я уселся на диван, а Хиггинс забрался мне на колени.
– Счастлив? – спросила бабушка, прежде чем отхлебнуть свой бренди.
Я вздохнул.
– Дело не в моем счастье.
Она усмехнулась. Грустно усмехнулась, а не хихикнула, как обычно. Я взглянул на нее. Я смотрел сквозь макияж кабацкой певички, сквозь старческую кожу, и словно увидел внутри твою мать, смеющуюся над шуткой, горящей в этих глазах.
– Нет. Тогда, Теренс, расскажи мне, наконец, в чем именно дело?
На этот вопрос я ответить не мог, так что сказал кое-что еще.
– Ты другая, – сказал я. – Ты совсем другой человек.
Конечно, Синтия сразу же закатила глаза, как она умеет, и начала громко возмущаться.
– Да неужели? Просвети же меня, Теренс. Какой же я такой человек?
Я был осторожен.
– Ты устойчивая. Ты умеешь справляться. Ты справляешься с трудностями. У тебя есть – не знаю даже – некое внутренне равновесие, что ли. Принятие. А у меня нет. Я этого не умею.
Она выглядела так, словно я влепил ей пощечину. Румянец ярости проступил даже сквозь макияж, а обрамленные тяжелыми темными ресницами глаза распахнулись, как цветки хищных растений.