КРАСНЫЙ ШАТЕР: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Он собирается жениться на мне, – выпалила Рахиль на одном дыхании, как будто это было нечто совершенно заурядное. – Он сказал, что я создана для него и, будь его воля, он бы женился на мне хоть завтра. Он собирается поговорить об этом с тобой, отец.

При этих словах Лия нахмурилась.

– Жениться на тебе? – Сестра скрестила руки на груди и пожала плечами. – Да ведь ты вступишь в брачный возраст не раньше, чем через год. – Сама Лия была на несколько лет старше Рахили и держалась, как взрослая женщина: этакая четырнадцатилетняя хозяйка дома Лавана, высокомерная и снисходительная к младшей сестре, которую считала ребенком. – О чем ты говоришь? И как этот человек осмелился поцеловать тебя?

Поцелуй считался грубейшим нарушением правил благопристойного поведения, пусть даже речь шла о двоюродном брате, а Рахиль была совсем еще девочкой.

Рахиль прикусила нижнюю губу и состроила гримаску, совсем по-детски. С того момента, как она открыла глаза этим утром, размышляя лишь о том, где Лия припрятала мед, случилось нечто важное. Эта ослица Лия никогда не делилась с ней лакомством, приберегая его для гостей, правда, иногда давала попробовать мед этой вечно печальной малышке Билхе, но больше никому. Однако теперь Рахиль могла думать только о нем – незнакомце в потрепанной одежде, который заглянул ей в глаза так, что дрожь пробрала до самых костей, от ужаса и восторга узнавания. Рахиль понимала, о чем говорит Лия: старшая сестра намекала на то, что она еще ни разу не кровоточила. Щеки ее вспыхнули.

– Вот это да! – внезапно развеселилась Лия. – Наша Рахиль смутилась. Посмотрите-ка на нее! Кто-нибудь видел раньше, чтобы эта девчонка краснела?

– Что он с ней сделал? – проворчал Лаван, словно пес, почуявший вторжение чужака, который покушается на его стадо.

Отец сжал кулаки и насупился, развернувшись к Рахили, дочери, на которую он ни разу в жизни руки не поднял, дочери, на которую он вообще редко смотрел. Рахиль пугала его с момента рождения – ужасного, болезненного, убившего ее мать. Когда девочка наконец появилась на свет, женщины, принимавшие роды, были удивлены тем, до чего же она мала и сколько дней страданий принесла матери, потерявшей сперва слишком много крови, а затем и саму жизнь.

Прекрасная Рахиль освещала всё вокруг своим ярким светом, словно полная луна. Все признавали, что она невероятно хороша собой. Помнится, еще ребенком я восхищалась лицом собственной матери, но и тогда уже понимала, что красота Лии меркла рядом с ослепительным сиянием ее младшей сестры, – и от этого я в глубине души чувствовала себя предательницей. Однако отрицать красоту Рахили было бы все равно как отрицать, что от солнца исходит жар. В жизни не встречала никого прекраснее. Волосы моей тети отливали бронзой, а кожа была золотистой, медовой, совершенной.

На этом янтарном фоне глаза ее выглядели удивительно темными, даже не карими, а совершенно черными, словно полированный обсидиан или вода в глубине колодца. Кость у нее была тонкая, а фигура всю жизнь сохраняла юношескую стройность. В ту пору, когда Рахиль впервые повстречалась с Иаковом, она еще не созрела и груди ее были маленькими, но покатые плечи и грудной голос делали ее необычайно женственной.

Как-то раз я услышала спор двух пастухов о том, что в Рахили прекраснее всего, – игра, в которую я и сама часто играла. На мой взгляд, самым привлекательным в Рахили были ее высокие скулы и гладкие, нежные щеки. Когда я была совсем еще малышкой, мне хотелось прикоснуться к ним, особенно когда Рахиль улыбалась. Щеки ее казались мне сладкими плодами – я даже пыталась лизнуть их в надежде попробовать на вкус. И моя прекрасная тетя смеялась – всем телом. Она любила меня больше, чем всех племянников, вместе взятых; по крайней мере, так она говорила, заплетая мне косы, – моей родной матери никогда не хватало на это терпения.

Невозможно преувеличить красоту Рахили. Еще ребенком она была настоящим сокровищем, украшением дома, всеобщей радостью – черноглазое дитя с волосами цвета темного золота. Ее ласково называли Туки – «сладость».

Все в семье заботились о Рахили, после того как умерла ее мать Уна – опытная повитуха, красавица с грудным смехом, которую подруги и родственницы очень любили и горько оплакивали. Никто из женщин не жаловался, если требовалось ухаживать за осиротевшей дочерью Уны, и даже мужчины, которых малыши занимали не больше, чем камни для приготовления еды, порой наклонялись, чтобы заскорузлой рукой потрепать девочку по нежной щечке, – а после этого обнюхивали пальцы и удивленно покачивали головами.

Рахиль пахла водой. Честное слово! Куда бы ни шла моя тетя, она всюду приносила с собой аромат свежей воды. Невероятный запах, зеленый и головокружительный, а в наших пыльных холмах это был также запах богатства и жизни.

В самом деле, если семья Лавана на протяжении долгих лет не голодала, то лишь благодаря колодцу – источнику воды.

Родные надеялись, что Рахиль, когда подрастет, станет колдуньей, способной находить скрытые водоемы и подземные потоки. Их надежды, увы, не оправдались, однако сладкий аромат свежей воды всегда оставался на ее коже и передавался ее одеждам. Если в нашем лагере вдруг пропадал из виду ребенок, можно было не сомневаться: малыш уснул среди ее одеял, посасывая большой палец, одурманенный манящим запахом свежести.

Ничего удивительного, что Иаков, увидев мою тетю у колодца, сразу попал под ее очарование. Другие мужчины с годами привыкли к облику и аромату Рахили, но Иакову, должно быть, она показалась чудесным видением. Он заглянул ей в глаза – и пропал. Поцеловав ее, Иаков обрел жажду мужчины, желающего возлежать с женой. Голос его изменился и разбудил Рахиль от детского сна. Она едва успела рассказать родным о встрече с Иаковом, как пришел он сам. Иаков искал Лавана, и Рахиль вопросительно взглянула на отца, ожидая его решения.

Первым делом Лаван отметил пустые руки чужака, однако мой дедушка не упустил из виду и того, что одежда его была сшита из хорошей тонкой ткани, бурдюки изготовлены весьма искусно, а рукоятка ножа сделана из резной полированной кости. Иаков встал перед Лаваном, склонил голову и проговорил:

– Дядя, я сын Ревекки, твоей сестры, внучки Нахора и Милки и дочери твоих родителей Бетуэля и Саруги. Мать послала меня к тебе, ибо брат мой преследовал меня, да и отец тоже велел уйти сюда. Я расскажу тебе всю историю, когда буду не таким грязным и усталым. Я прошу оказать мне гостеприимство, которым славится эта земля.

Рахиль открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Лия дернула ее за руку, бросив на сестренку предостерегающий взгляд; юный возраст Рахили не послужил бы оправданием ее дерзости – девушка не смела вмешиваться в разговор мужчин.

Рахиль едва заметно топнула ногой, про себя обозвав сестру, которая слишком уж раскомандовалась, старой коровой и косоглазой козой.

Слова Иакова о гостеприимстве Лавана были, конечно, вежливой ложью, потому что меньше всего дядю радовало внезапное появление племянника. Стареющему главе клана вовсе не нужны были голодные бродяги, от которых только и жди неприятностей. Но поделать он ничего не мог: фамильная честь требовала признать свою кровь. Иаков сообщил имена родных, да и лицом юноша напоминал сестру Лавана.

– Мы готовы принять тебя, – сказал Лаван без улыбки и без малейшего намека на приветственный жест.

И, развернувшись, чтобы уйти, отец указал пальцем на Лию, поручая ей обо всем позаботиться. Моя мать кивнула и впервые оказалась лицом к лицу с мужчиной, который не отвел взгляда, посмотрев в ее глаза.

Зрение у Лии было превосходное. Одна из нелепых легенд, связанных с нашей семьей, утверждает, что она якобы погубила зрение, проливая реки слез из-за угрозы быть отданной в жены моему дяде Исаву. Если вы в это верите, то, вероятно, принадлежите к числу женщин, которые охотно покупают волшебную жабу для любовного приворота и прочую ерунду. На самом деле глаза моей матери были здоровыми и зоркими. Однако они заставляли людей испытывать неловкость и смотреть в сторону: один глаз Лии был ярко-голубым, как лазурь, а другой – зеленым, словно трава в Египете.

Когда она родилась, повитуха в ужасе закричала, что девочка – ведьма и ее следует утопить, чтобы избавить семью от проклятья. Но моя бабушка Ада дала дурехе пощечину и велела ей прикусить язык. «Покажи мне дочь», – заявила она так громко и гордо, что голос ее услышали даже мужчины, ожидавшие снаружи. Ада назвала желанную дочь Лией (это означало «госпожа») и со слезами произнесла над ребенком благодарственную молитву, надеясь, что девочка будет здоровой, ведь ранее бедняжка уже похоронила семерых детей.

Однако многие оставались при мнении, что младенец нечистый. По какой-то причине Лаван, обычно суеверный (он постоянно сплевывал, если приходилось сворачивать влево, и следил за фазами луны, приносящими удачу и несчастья), не обращал ни малейшего внимания на то, что болтали про Лию, и не прислушивался к советам отвезти малышку ночью в пустыню и оставить ее там умирать. Он, правда, выругался, поскольку родилась дочь, а не сын, но потом просто игнорировал девочку, даже не произносил имени Лии, словно ее вообще не было. Женщины тогда не в первый раз заподозрили, что Лаван плохо различает цвета.

Глаза Лии и много лет спустя оставались яркими, хотя родные надеялись, что они постепенно поблекнут; различие цвета с возрастом стало даже заметнее, а почти полное отсутствие ресниц лишь подчеркивало эту странность. Лия моргала, как и все прочие, но это было почти неразличимо – казалось, будто бы она никогда не прикрывает веки. Даже тем, кто любил ее, эта особенность напоминала взгляд змеи, а большинство людей так и вовсе не могли смотреть моей матери в глаза. Зато те, кто осмеливались это сделать, щедро вознаграждались поцелуями, объятиями и хлебом с медом.

Иаков смотрел Лие прямо в глаза, и сердце ее растаяло. На самом деле она заинтересовалась юношей еще и из-за роста. Она была на добрых полголовы выше большинства знакомых мужчин, за что и презирала их. Лия понимала, что это неправильно. Разумеется, рост не главное, и наверняка среди тех, чья макушка маячила у нее перед носом, были хорошие люди. Но мысль о том, чтобы возлечь с мужчиной, чьи ноги короче, чем ее собственные, представлялась девушке нелепой. Впрочем, никто ее об этом и не просил. Лия слышала, как люди шептались у нее за спиной, называя ящерицей и ведьмой, а то и похуже. Отвращение Лии к низкорослым мужчинам подкреплялось также и сном, в котором к ней являлся высокий незнакомец, нашептывавший нежные слова.

Правда, сами слова она не запомнила, но в памяти осталось тепло, растекавшееся по бедрам и разбудившее ее. При виде Иакова моя мать вдруг вспомнила тот сон, и ее странные разноцветные глаза расширились.