Он был величайшим агитатором, способным зачаровывать аудитории никак не хуже, а, скорее, лучше Ленина. «Я считаю Троцкого едва ли не самым крупным оратором нашего времени, — признавал Анатолий Луначарский. — Я слышал на своем веку всяких крупнейших парламентских и народных трибунов социализма и очень много знаменитых ораторов буржуазного мира и затруднился бы назвать кого-либо из них, кроме Жореса (Бебеля я слышал только стариком), которого я мог бы поставить рядом с Троцким»[686]. К позиции Троцкого склонится Петербургская межрайонная комиссия РСДРП (межрайонцы), которая возникнет в конце 1913 года из-за недовольства ряда большевиков (Юренев, Адамович) и меньшевиков-партийцев (Егоров, Шевченко) межфракционной грызней в партии.
Противоречия разрывали даже самих большевиков. В июне 1909 года на совещании расширенной редакции газеты «Пролетарий» в Париже Ленин отлучил от фракции т. н. отзовистов во главе с Богдановым, которые ухитрились занять даже более левую позицию, чем Ленин, требуя немедленного выхода социал-демократических депутатов из Государственной думы и применения только нелегальных методов революционной борьбы.
Обособление фракций и групп в РСДРП достигло такой степени, что ее ЦК как единое целое перестал существовать. Малочисленные организации, в одних местах объединенные, в других — расколотые на большевиков, меньшевиков-ликвидаторов, меньшевиков-партийцев, примиренцев и слабые сами по себе, были сверху донизу пронизаны полицейской агентурой. В том числе и за рубежом. Их члены выявлялись и арестовывались еще до начала каких-нибудь активных действий.
Ленин собрал в январе 1912 года 16 делегатов от большевиков и 2 — от меньшевиков-партийцев (Плеханова не было) в Праге. Они конституировали себя в качестве VI Всероссийской конференции РСДРП, которая постановила считать свои решения обязательными для всех членов РСДРП, объявила ликвидаторов стоящими вне партии. Лозунгами дня были объявлены демократическая республика, конфискация помещичьих земель и 8-часовой рабочий день. Вновь избранный ЦК состоял исключительно из большевиков: Владимира Ленина, Федора Голощекина, Григория Зиновьева, Романа Малиновского, Григория (Серго) Орджоникидзе, Сурена Спандаряна, Д. Шварцмана. На состоявшемся позднее пленуме ЦК в его состав был кооптирован Иосиф Сталин.
Естественно, что остальные социал-демократы не признали правомочности Пражской конференции и на собственном форуме, который прошел под председательством Троцкого в Вене, осудили ее как «ленинский переворот». Но большевиков это мало смущало, они взялись за претворение решений Пражской конференции в жизнь. В России этим занялось впервые созданное Русское бюро ЦК в составе Сталина, Орджоникидзе, Спандаряна, Голощекина и Елены Стасовой.
Иосиф Сталин (Джугашвили) к этому времени был уже заметным в РСДРП человеком. После окончания с отличием Горийского духовного училища и изгнания за революционную деятельность из Тифлисской духовной семинарии он стал активным партийным деятелем, членом Кавказского союзного комитета. Ленин впервые обратил на него внимание в 1904 году, когда в ответ на письма Сталина назвал его «пламенным колхидцем». Он присутствовал на Таммерфорсской конференции РСДРП в 1905-м и на Стокгольмском съезде в 1906 году. Несмотря на некоторые проявившиеся у него тогда разногласия с Лениным (в частности, по аграрному вопросу), лидер большевиков увидел в Сталине энергичного и острого на язык сторонника, обладавшего рядом несомненных достоинств. Во-первых, едва ли не все руководство социал-демократов в Грузии стояло на меньшевистских позициях, и Сталин оставался там наиболее видным пропагандистом большевизма. Во-вторых, Ленин испытывал острую нехватку партийцев, которые готовы были продолжать подпольную революционную работу в самой России. Сталин был одним из немногих.
Его дооктябрьская биография умещалась между семью арестами и пятью побегами из тюрем и ссылок. «Все, знавшие тогда Сталина, отмечали его редкую способность к самообладанию, выдержке и невозмутимости, — писал его биограф Дмитрий Волкогонов. — Он мог спать среди шума, хладнокровно воспринять приговор, стойко переносить жандармские порядки на этапе… Дефицита воли у этого человека никогда не было»[687]. Жизнь революционера выработала у Сталина такие отмечавшиеся многими из знавших его качества, как расчетливость, осторожность, холодная рассудительность, жестокость, невозмутимость, самодисциплина, смелость, обостренное чувство опасности, позволявшее выжить и уцелеть. Он не принадлежал к числу великих большевистских теоретиков и трибунов, — он был одним из лучших партийных практиков. При этом Сталин неизменно отстаивал ортодоксальную ленинскую политику, лишь однажды вызвав явное недовольство вождя, назвав его философскую полемику с Богдановым по поводу эмпириокритицизма «заграничной бурей в стакане воды» (что, безусловно, соответствовало действительности). Впрочем, Ленин отнесся к этим словам Сталина достаточно снисходительно.
В 1912 году, бежав из очередной ссылки в Сольвычегодске, Сталин объявился в Петербурге, где организовал издание ежедневной газеты «Правда». Секретарем редакции газеты был студент Политехнического института Вячеслав Скрябин, тоже арестовывавшийся шесть раз, который станет более известен под фамилией Молотова[688]. Одной из его главных задач был поиск «сознательных рабочих», готовых в порядке партийной нагрузки отсидеть несколько месяцев в тюрьме, лишь бы газета не платила постоянно налагаемых на нее административных штрафов. Сам факт выхода крайней оппозиционной газеты на протяжении длительного времени объяснялся не столько ловкостью «правдистов», водивших власти за нос, не столько депутатской неприкосновенностью некоторых из учредителей газеты, сколько, как мы уже знаем, игрой российских спецслужб в кошки-мышки.
Осенью 1912 года внимание «правдистов» и всей РСДРП переключилось на выборы депутатов в IV Государственную думу по рабочей курии. Результатом стало избрание семи меньшевиков и шести большевиков. Причем, если первых опять представляли выходцы в основном из Закавказья и Северного Кавказа, то ленинцев — рабочие из столиц и других крупных промышленных центров. По настоянию Ленина большевики вышли из единой думской фракции РСДРП, которую по-прежнему возглавлял Чхеидзе, и сформировали собственную под председательством Малиновского, являвшегося ценнейшим осведомителем Московского охранного отделения. Мой дед — Молотов — не раз встречался с этим высоким и импозантным рабочим-металлистом, и вспоминал, что меньшевики неоднократно предупреждали Ленина о ненадежности Малиновского. Но лидер большевиков считал, что его пытаются обмануть, а после разоблачения Малиновского говорил: «Он для нас больше делал, чем для полиции». Действительно, он был лучшим большевистским оратором в Думе и на рабочих митингах. После его внезапного исчезновения фракцию возглавил екатеринославский рабочий и революционер Григорий Петровский.
Война еще больше раздробила РСДРП. Ленина она застала в Поронино, где он вместе со своим секретарем Григорием Зиновьевым в качестве подданных враждебного государства были арестованы австрийской полицией. Но за них немедленно вступились влиятельные австрийские и польские социалисты, которые убедили выпустить Ленина как последовательного противника российского царизма. Оказавшись на свободе, лидеры большевиков переехали в нейтральную Швейцарию. Здесь Ленин быстро набросал программное заявление, в котором отчеканил свою позицию: лидеры европейской социал-демократии совершили акт предательства в отношении пролетариата. Ленин из своего анализа ситуации делал однозначный вывод, который станет для большевиков руководством к действию: «С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, угнетающих Польшу, Украину и целый ряд народов России…»[689]. Вскоре Ленин пошел еще дальше. Да, ему очень не нравился «германский империализм», но еще меньше нравились российское самодержавие и «буржуазный пацифизм». Поэтому, с одной стороны, «царизм во сто раз хуже кайзеризма», а с другой — «превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг»[690]. Основной упор Ленин делал на то, чтобы использовать военные действия в целях свержения буржуазных правительств. Эти программные установки легли в основу решения Бернского совещания большевиков, созванного в сентябре 1914 года. Работавших собственно в России представлял на совещании депутат Думы Самойлов, который и доставил в страну ленинские тезисы. Но когда фракция попыталась реализовать пораженческую политику на практике, большевистских депутатов отправили в Сибирь.
В меньшевистской среде однозначно оборонческую позицию занял Плеханов, чье воззвание «К сознательному трудящемуся населению России» широко пропагандировалось даже правительственными кругами. Чхеидзе, фракция в Думе, оргкомитет РСДРП, сосланные лидеры — Церетели, Дан — осуждали агрессивную политику всех великих держав, империалистическую войну, выступали за скорейшее заключение демократического мира. Ленин считал эту «группу интеллигентов» очагом «оппортунизма и либеральной рабочей политики»[691]. Сотрудничали же большевики с меньшевиками-интернационалистами во главе с Мартовым, критиковавшими мировой империализм, русский царизм, буржуазию, социалистов-оборонцев всех воюющих стран, выдвигая лозунги мировой антиимпериалистической и российской демократической революций. Совместными усилиями они возродили интернациональное рабочее движение, выступив инициаторами конференции в Циммервальде, в которой участвовали и Ленин, и Мартов, и Аксельрод, и Троцкий, и левые эсеры.
В Петербурге меньшевики продолжали существовать в виде малоактивной думской фракции. У большевистских организаций возможности для легальной деятельности исчезли. В ссылке находились члены ЦК Белостоцкий, Голощекин, Орджоникидзе, Свердлов, Спандарян, Сталин, Шотман, кандидат в члены ЦК Стасова. Петербургский комитет (который, в отличие от города, не был переименован, дабы не поддаваться шовинистическим настроениям) затаился, сохранялись только партячейки в Выборгском районе. В заграничном руководстве начались дрязги и произошел раскол на твердых ленинцев, остававшихся в Швейцарии, и противников пораженчества в лице Николая Бухарина, Георгия Пятакова и других, обосновавшихся в Стокгольме. Поручение Ленина воссоздать хоть в каком-то виде Русское бюро ЦК, с которым в Петроград прибыл Александр Шляпников, долго оставалось невыполненным. Плохо было с деньгами, реальную помощь партии в столице оказывал только Максим Горький. По свидетельству известного художника Юрия Анненкова, «Горький умел, как никто иной, «вытягивать» деньги у богатых людей для подбодрения демократов» и «передовых политических организаций», не упоминая, конечно, никогда партию большевиков. Крупные капиталисты, владельцы заводов, либеральные банкиры, польщенные личным знакомством с большим писателем, чувствовали себя не в силах отказать Горькому, который пересылал их деньги Ленину»[692]. Власти за пролетарским писателем следили, но не трогали.
Лишь в конце октября 1916 года Шляпникову удалось восстановить Русское Бюро ЦК. «Работу по созданию руководящего центра приходилось начинать сначала, — вспоминал Шляпников. — Все-таки работа прошлого не прошла даром. Осталось много звеньев старого аппарата, и это значительно облегчало дело… В руководящий центр удалось привлечь по соглашению с ответственными работниками Петербургского комитета (тт. Залежским, Шутко, Антиповым, Евдокимовым и др.) тт. П. Залуцкого и В. Молотова»[693]. Шляпников осуществлял представительские функции, поддерживал связи с провинцией и заграничным центром; Молотов ведал издательскими делами и организацией нелегальной типографии; Залуцкий работал в Петербургском комитете, выполняя там функцию представителя ЦК. Штаб-квартира Бюро располагалась в квартире Павловых, входивших в кружок «нижегородско-сормовского землячества». Удивительно, но этот центральный офис благополучно просуществовал вплоть до свержения царизма.
Накануне Февральской революции численность самой боевой социал-демократической группировки — большевиков — не превышала, по разным оценкам, 12–24 тысяч человек. Причем рабочие не видели большой разницы между ними, меньшевиками, эсерами и, скажем, анархистами. Конечно, социал-демократы всеми фибрами души жаждали свержения царского режима. Но у них для этого не было никаких сил и возможностей, а их вожди были в эмиграции или ссылке.
Ситуация в корне изменится в результате Февраля, открывая крайне левым все шансы, которыми они в итоге и воспользуются.
Анархисты
Политическая палитра предреволюционной России будет неполной без анархистов, которые принципиально не принимали участие в парламентской политике, зато сыграли заметную роль в разработке и использовании методов террора для подрыва государственных устоев.
Теория о государстве как инструменте насилия и необходимости уничтожения всякой власти для достижения справедливого строя свободных от любых форм зависимости и добровольных ассоциаций граждан восходит корнями еще в античную эпоху. Сам термин «анархизм» впервые употребил в работе 1840 года француз Пьер Жозеф Прудон, ставший родоначальником течения, которое отстаивало солидарность и федерализм. Другое течение анархизма, исповедовавшее крайний индивидуализм и неограниченную свободу личности, связывается с немцем Максом Штирнером (настоящее имя — Иоганн Шмидт). В России, которая впитывала любые новые западные веяния, как губка, анархистские идеи можно было проследить еще у Александра Герцена и петрашевцев. Но наиболее крупным теоретиком русского (и не только) анархизма в его «коллективистской» разновидности стал в 1870-е годы, когда вышли его основные труды, Михаил Бакунин. Он полагал, что после неизбежной социальной революции необходимо организовать общество, основное на свободной федерации крестьянских и рабочих ассоциаций, которые объединят людей всех языков и народностей, коллективно владеющих землей.
Идеи Бакунина захватили князя Петра Кропоткина — камер-пажа Александра II, видного географа, геолога и пропагандиста теории Чарльза Дарвина, — который начал проповедовать анархизм, что и привело к его аресту. Бежав в 1876 году из тюремного госпиталя, князь ускользнул за границу, где создал собственную теорию, названную им анархо-коммунизмом, в основе которой лежал «биосоциологический закон взаимной помощи», определяющий тягу людей к сотрудничеству друг с другом. «В удушливой, угнетающей атмосфере заводов и фабрик, в грязных харчевнях, под крышей чердаков, в подземных сырых галереях рудников нарождается новый мир, — писал Кропоткин на чистом французском языке. — …Все резче и резче выделяются две основные мысли: уничтожение частной собственности, коммунизм, с одной стороны, и уничтожение государства, свободная коммуна, интернациональный союз трудящегося народа, с другой. Два пути, ведущие к одной цели: равенству… Это настоящее равенство: земля, капитал и труд для всех»[694]. Переход к гармоничной федерации свободных самоуправляющихся коммун, основанных на взаимной солидарности, за которой угадывалась доиндустриальная Россия сельскохозяйственных коммун и кустарных мастерских, Кропоткин предлагал осуществить через революционное разрушение государства и частной собственности. Акты террора князь вовсе не отрицал, считая их одним из немногих средств сопротивления, доступных угнетенным массам, которые призваны разбудить мятежные инстинкты народа.
Карла Маркса анархисты не признавали. Бакунин считал что тот как житель Германии и еврей был авторитарным с головы до ног, проповедуя идеи пролетарской диктатуры. По схожей причине анархисты на принимали социал-демократов, которые думали над созданием совершенной формы государства, тогда как его надо было просто разрушать. Анархистов отличало от всех прочих радикальных группировок именно отрицание любой формы государственности. Вместе с тем, с социалистами их роднило неприятие капиталистического строя с его равнодушием к человеческим страданиям. Анархистские теории оказались весьма востребованы в народнической среде, но к концу XIX века о них начали забывать.
До начала века нового анархисты в России были практически не организованы — сам их символ веры с его отрицанием любой иерархичности препятствовал такой организации. Да и позднее отечественный анархизм, по замечанию его американского исследователя Пола Эврича, «продолжал оставаться рыхлым собранием независимых групп, не имеющим ни партийной программы, ни налаженного механизма координации своих действий»[695]. Возрождение нашего анархизма произошло за пределами страны. В 1900 году возникла Группа российских анархистов за границей во главе со студентом-медиком Менделем Дай — новым в Женеве, в 1903 году там же появляется группа анархистов-коммунистов «Хлеб и воля» под руководством Георгия Гогелия, изучавшего в местном университете агрохимию. В самой России первые организации были зафиксированы в 1903 году в Белостоке Гродненской губернии и Нежине Черниговской губернии. После этого они стали расти, как грибы после дождя, и к 1907 году, по авторитетному мнению российских исследователей, существовало 255 объединений в 180 городах 58 губерний[696]. Через них прошло до 8 тысяч человек.
Что это были за люди? «Русские анархисты начала XX в. значительно уступали по численности западным и вербовали своих сторонников в основном из молодых маргиналов в низших слоях населения, хотя идеологами движения, наоборот, были настоящие интеллектуалы»[697], — подчеркивает Тютюкин. А ведущий современный исследователь анархизма В. Кривенький дает такой обобщенный портрет представителя движения в 1905–1907 годах: «молодой человек (или девушка) 18–24 лет (что во многом объясняет безрассудность и авантюризм в действиях) с начальным образованием (или без него), как правило, из демократических слоев общества; в движении преобладали евреи (по отдельным выборкам их численность достигала 50 %), русские (до 41 %), украинцы. Некоторое увеличение численности кавказцев, прибалтов и поляков отмечалось в организациях, созданных на национальных территориях»[698]. Такой состав движения определял и его географию — почти повсеместно в «черте оседлости» с наиболее сильными организациями в Белостоке, Екатеринославе и Одессе, на Юго-Западе (Житомир, Киев), а также в Центральном районе (Нижний Новгород, Саратов, Пенза), на Северном Кавказе и в Закавказье. Столицы анархизмом были затронуты слабо.
Русский анархизм по самой своей природе никогда не был, да и не мог быть, единым движением. В нем различали три основных течения, внутри каждого из которых было еще множество направлений.
Анархо-коммунисты (хлебовольцы), считавшие своим вождем и учителем продолжавшего здравствовать в эмиграции Кропоткина, провели под его руководством в 1904 году I съезд в Лондоне, где поставили цели социальной революции, замены капитализма и государства анархическим капитализмом и назвали методы: «восстание и прямое нападение как массовое, так и личное, на угнетателей и эксплуататоров»[699]. В 1905 году анархо-коммунисты раскололись на «безначальцев» во главе с дворянами Степаном Романовым и Николаем Дивногорским, которые, помимо прочего, обрушили свой гнев на профсоюзы как начальников и угнетателей пролетариата; и сторонников «Черного знамени» Иуды Гроссмана (Рощина), которые, не сильно озадачиваясь идеологией, осуществляли теракты и экспроприации. Гроссман же положил начало течению «безмотивников», которые осуществляли «безмотивный антибуржуазный террор», то есть убивали любых представителей зажиточных слоев с целью обострить классовую борьбу.
Анархисты-индивидуалисты, главным идеологом которых считался профессор полицейского права (парадоксы судьбы, надо же так не любить свою профессию) Алексей Боровой, высказываясь за ничем не ограниченную свободу каждой личности, отрицали методы и взгляды анархо-коммунистов. С их точки зрения, даже добровольческие коммуны Кропоткина ограничивали свободу личности. «Анархизм есть апофеоз личного начала, — утверждал Боровой. — Анархизм говорит о конечном освобождении личности. Анархизм отрицает все формы власти, все формы принуждения, все формы внешнего обязывания личности. Анархизм не знает долга, ответственности, коллективной дисциплины… Все, что пытается обусловить мое «я», посягает на «мою» свободу, мешает «моему» полному господству над вещами и людьми. Ограничение себя «долгом» или «убеждением» есть уже рабство»[700]. В полной мере эгоизм может развиться только в условиях неограниченной частной собственности. Поэтому торжество анархизма считалось возможным только после победы над социализмом. Разновидностью анархо-индивидуализма являлся мистический анархизм, которому окажутся подвержены такие блестящие мастера пера, как Вячеслав Иванов, Александр Блок, Валерий Брюсов, Иван Бунин. Другие анархисты-индивидуалисты предпочитали просто индивидуальный террор.
Анархисты-синдикалисты, лидером которых считался Новомирс-кий (Янкель Кирилловский), в полном противоречии с «безначальца-ми» считали высшей формой организации рабочего класса и основным средством его социального освобождения профсоюзы. Отсюда их главный лозунг передачи орудий и средств производства в руки профессиональных объединений после победоносной социальной революции. Анархисты-синдикалисты были сторонниками «мотивного» террора в противовес «безмотивному».
При всем своем идейном разнообразии анархисты всех оттенков в 1905–1907 годах были на редкость единодушны в применявшихся средствах борьбы. «Не проходило и дня без газетного сообщения о сенсационных грабежах, убийствах и диверсиях, которые были делом рук отчаянных налетчиков, — описывает их деяния Пол Эврич. — Они грабили банки и магазины, захватывали печатные прессы, чтобы издавать свою литературу, убивали сторожей, офицеров полиции и правительственных чиновников. Отчаянная и раздраженная молодежь удовлетворяла свою тягу к острым чувствам и самоутверждению, бросая бомбы в общественные помещения, заводские конторы, в театры и рестораны». Причем сказанное касалось не только «безмотивников» или «чернознаменников». Даже анархо-синдикалисты наводняли заводы литературой с призывами «ломать станки, подкладывать заряды динамита под городские электростанции, бросать бомбы в «палачей» из среднего класса, грабить банки и магазины, взрывать полицейские участки и сносить тюрьмы с лица земли. «Пусть могучая волна массового и индивидуального террора захлестнет всю Россию! Да восторжествует бесклассовое общество, где каждый будет иметь доступ к общественным хранилищам и работать всего четыре часа вдень, чтобы иметь время для отдыха и образования…»[701]. Эврич оценивает количество погибших от рук анархистов в 4 тысячи человек и приблизительно тем же числом количество убитых анархистов.
После спада смуты оставшиеся частично анархисты влились в ими же создаваемые формирования с красноречивыми названиями Кровавая рука, Мстители, Черные вороны, Лига красного шнура, которые продолжали заниматься привычными эксами. Особенно отличилась Московская группа анархистов-коммунистов, которая в 1910–1911 годах, наряду с развертыванием революционной агитации в пролетарской массе, преуспела в ряде разбойных нападений на казенные винные лавки и почтово-телеграфные конторы центральных губерний. Руководство же в массе своей, как и многие рядовые члены, поспешили переправиться за границу, где пользовались полной свободой действий, а кое-где воспринимались и как герои в борьбе с самодержавной диктатурой. Был организован анархистский Красный Крест в помощь заключенным соратникам со штаб-квартирами в Нью-Йорке и Лондоне, а также отделениями во всех крупнейших европейских городах. Организация проводила кампанию лекций и банкетов по сбору средств и распространяла петиции с протестами против полицейских репрессий ненавистного царского правительства. В Париже издавался журнал «Буревестник», а в Нью-Йорке «Голос труда», звавшие к новой революции.
Анархисты-эмигранты, пытаясь сплотить свои ряды и вновь оказаться в авангарде борющихся масс, накануне мировой войны провели шесть конференций в Западной Европе. Наибольшее значение имела I Объединительная конференция русских анархистов-коммунистов в Лондоне в конце 1913 — начале 1914 годов, намечавшая тактику и стратегию в условиях нового революционного подъема. Планы консолидации прервала война, вновь расколовшая анархистов на множество лагерей.
Кропоткин примкнул к оборонцам, полагая, что победа Германии окажется национальной катастрофой для России. Чем снискал расположение даже кадетов, лидер которых Милюков навещал его в Лондоне. Анархисты-интернационалисты, включая Гроссмана и Гогелия, осуждали любые военные действия и клеймили своего учителя и его сторонников как «анархо-патриотов». Стоит ли говорить, что слово «патриот» для настоящего революционера было ругательством.
[686] Луначарский А., Радек К., Троцкий Л. Силуэты: политические портреты. М., 1991. С. 348.
[687] Волкогонов Д. Триумф и трагедия: Политический портрет И. В. Сталина. Кн. I. Ч. 1. М., 1989. С. 41–42, 62.
[688] См.: Никонов В. Молотов: Молодость. М., 2005.
[689] Ленин В. И. ПСС.Т. 26. С. 6.
[690] Там же. Т. 49. С. 13; Т. 26. С. 22.
[691] Там же. Т 30. С. 235.
[692] Анненков Ю. Дневник моих встреч. М., 2001. С. 26.
[693] Шляпников А. Канун семнадцатого года. Ч. I. С. 247–248; Ч. II. С. 71.
[694] Кропоткин П. А. Речи бунтовщика / Пер. с фр. М., 2009. С. 1, 2.
[695] Эврич П. Русские анархисты. 1905–1917. М., 2006. С. 40.
[696] Политические партии России. Конец XIX — первая треть XX века. С. 32.
[697] Тютюкин С. В. Рождение российской многопартийности. С. 115.
[698] История политических партий России / Под ред. А. И. Зевелева. С. 199.
[699] Там же. С. 200.
[700] Боровой А. А. Анархизм. М., 2009. С. 13.
[701] Эврич П. Русские анархисты. С. 70–71, 58–59.