Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое…: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Пожар?.. Пожар!

Подскакиваю, будто молодой, садясь на постель. Босые ступни касаются, вместо половика, гладких досок. Странно, у меня же паркет? Или это не моя комната? Похоже — так и есть.

Стена за спиной — бревенчатая, как в нашей избе в Киреевке, пазы заделаны паклей и просмолены. Где я очутился? Вот только что лежал у себя дома, ждал, пока укропам надоест долбать по Луганску. А, вспомнил: они всё-таки угодили в мой дом. Военный объект, итить! И гарнизон в нём — старшина в отставке, которому сто лет в обед стукнет, из всего оружия топорик на кухне да палка-ковылялка. Ир-рои, коромыслом их через ноздри! Стену развалили и, видать, чем-то меня не слабо так приложило…

Так… А ну-ка…

Ощупал голову. Вроде всё цело, лишних дырок не отмечается. Хотя странно… Нос вроде бы длиннее… И бородавка на нём сбоку — крупная такая бородавка… И на лбу вторая, чуть ниже волос… Стоп!

У меня ж уже лет двадцать, как причёска «под Ленина» образовалась! Хоть к католикам в попы записывайся — макушку брить без надобности, природа сама тонзуру сделала! Не понял… Кожа явно молодая, не морщинистая. Ноги хоть и не избалованные, но переплетения вздутых вен не видать. Руки… Смотрю, а руки-то тоже молодые, сильные: ногти обрезаны явно ножиком, на пальцах — три массивных перстня с камнями, причём один — на безымянном пальце, словно обручальный.

Ничего не понимаю! И пожара вроде никакого нет: запах жжёной древесины идёт от горящих лучин, укреплённых в держаках на поддерживающих сводчатый потолок опорах. Под каждым держаком — бадейки с водой. Противопожарная мера. В углу — богатый иконостас с горящей перед ним лампадой. Оклады на образах — явно не из фольги, как бы не золотые! На массивном столе в ногах кровати — не кровать, а прямо три шифоньера, рядком уложенные — пара бронзовых фигурных подсвечников: их, кажется, шандалами называют. В одном горит «дежурная» толстая свеча белого воску, остальные свечи погашены.

Половину кровати занимает укрытая по плечи девушка, вернее сказать, молодая женщина. Тонкая шея над воротом тонкой сорочки, тонкие, сжатые даже во сне в упрямую линию, губы, тонкий породистый нос и тонкие брови над смеженными веками. На голове — нитяная сетка с жемчужными бусинками, не дающая рассыпаться по огромной подушке тёмно-русым волосам. Да и сама её фигурка, укрытая пуховым одеялом, похоже, также отличается стройностью Спящая женщина — хороший знак. Почему? Да потому, что помалкивает! Не до болтовни сейчас.

На мне свободные порты из тонкой жёлтой ткани и белая рубаха. Шёлк, или я ничего не понимаю в материи. На лавке у стены разложена какая-то одёжка. Встал, взяв со стола шандал, позажигал свечи. Сразу заметно посветлело, запах воска стал сильнее.

Сделав несколько шагов, поднял одежду. Ну ничего себе! Синий кафтан, расшитый по спине и рукавам серебряной нитью, сплетающейся в прихотливый цветочный узор! Не похоже, что киношный реквизит: серебро-то настоящее, даже на ощупь заметно, да и сукно тонкое, хорошее: явно не синтетика с китайского рынка. Рядом на лавке — старинная шапка с меховой оторочкой по околышу, сложенный аккуратно широкий кушак с золотыми кистями на концах. Мягкие сапоги тонкой жёлтой кожи также не сравнятся с солдатскими кирзачами: крашеный алым высокий деревянный каблук с подковкой, загнутый вверх острый носок. Обувка на Ивана-Царевича, да и костюм ей под стать!

Но всё-таки — где я, и что со мной случилось? Это — точно не моё тело. И никак не мой дом.

Совершенно неожиданно мои пальцы вдруг разжались и руки самопроизвольно дважды звонко хлопнули в ладоши. Тут же я услышал молодой повелительный голос:

— Эй, кто там? Одеваться!

Не мой голос. Но, тем не менее, крикнул это именно я! Или, вернее, человек, в чьём молодом теле я каким-то непостижимым образом находился.

«Ну вот… Раздвоение личности» — мелькнула мысль и я, словно камень в тёмную торфяную воду, ушёл в илистую темноту…

Вновь я пришёл в сознание… Нет, не так: моё сознание вновь вернулось в разум в момент, когда человек, в теле которого я оказался, быстрым шагом двигался по широкому коридору с толстыми оштукатуренными станами, расписанными древнерусскими мифологическими сюжетами: всякие птицы Сирин (или правильно говорить — Гамаюн?) между деревьями, схематичные, будто тульские пряники, всадники верхом на красных конях, цветы и травы совершенно сказочного вида. Не могу никак понять: не то я оказался после взрыва на какой-то съёмочной площадке, не то, как в фильме про Ивана Васильевича и Шурика, и вправду очутился, «пронзив время и пространство» в тереме времён Ивана Грозного? Впрочем, терема вроде бы были деревянные? Ну, значит, в палатах… Хотя, скорее всего, не в палатах, а в палате: лежу сейчас на железной кровати без памяти, а все эти интерьеры, старинная одежда, новое молодое тело — всего лишь бред бодрствующего подсознания.

Да, это вернее! Это сон. Очень явственный и подробный в деталях, но всего лишь сон. А раз я не могу проснуться — то почему бы не поглядеть, что там мне покажут, как в кинофильме? Тем более, что пока сознание больше не проваливается и есть возможность наблюдать глазами, как говаривала моя младшая невестка, «реципиента». Любила Олька-покойница умность показать. А что, зря, что ли, на доктора выучилась? Мать у неё только при ликбезе[6] читать принялась, и подпись ставила как курица лапой, зато из троих дочек — две высшее образование получили, хоть и росли без отца: помер через последствия фронтовых ранений.

А глаза уже привыкли к мечущемуся свету факела, который кто-то невидимый несёт за моей спиной, громко цокая по деревянным плахам пола сапожными подковками. Иногда краем глаза замечаю чужое запястье над красным краем рукава, но мой «теловладелец» даже и не пытается обернуться и поглядеть, кто там ему прислуживает. Видать, привык к такому. Ну, судя по костюму, тело моё принадлежит человеку не бедному, так что ничего удивительного: «господа» только тогда господа, когда у них имеются слуги. А без того, пусть хоть у тебя десяток предков-панов в роду насчитывается, но если всего имущества — штаны да шашка, то ты не «господин», а гольтепа бесполезная. Самый бедный мужик себя своим трудом прокормить может, ещё без учёта того, что с него все, кому не лень, семь шкур дерут, а такой вот «пан» голоштанный — от него какая польза? Только небо коптит.

Из-за поворота навстречу вышла живописная троица в таких же «сказочных» костюмах: впереди шествовал самый натуральный боярин в тяжёлой, крытой зелёным сукном, шубе, с высоким расшитым золотом воротом размером со спинку детского стульчика и такими же золотыми оплечьями, сверкающих в факельном свете не хуже маршальских погон. Рука, обтянутая красным рукавом, просунутая в длинную прорезь рукава этой шубы, крепко стискивала посох с его рост (если, конечно, не считать высокой бобровой шапки сантиметров тридцати пяти высотой). Благообразное лицо с хитрыми карими глазами было окаймлено густой, но аккуратно подстриженной бородой и столь же густыми усами под прямым породистым носом.

Чуть позади боярина шли двое бородатых мужиков, каждый в толстом стёганом доспехе с нашитыми на груди металлическими пластинами — по-моему, такой называется тегиляем. Один держал над плечом начальства горящий факел с железной «корзинкой» на рабочей части, второй, повыше, тащил на плече совершенно музейного вида карамультук[7] в паре с металлической сошкой-рогулькой[8]. Наискосок груди, как пулемётная лента у матроса из революционных времен, у дядьки висела перевязь с полудюжиной длинных деревянных подвесок.

Похоже, троица не ожидала встретить меня с сопровождающим: глаза боярина забегали, он дёрнулся, как бы собираясь развернуться и удрать. Но тут же низко склонился, в поясном поклоне. Тут же, содрав с голов шапки, переломились в поясницах и его слуги.

— Здрав будь, Государь! — Выпрямившийся представитель феодальной верхушки стоял, смиренно опустив взор, но костяшки пальцев, вцепившиеся в посох, заметно посветлели, как будто он непроизвольно норовил сжать кулак. Странно…

— И тебе здравия, княже Димитрий Иоаннович! Чего ты взыскался в сию пору, почто по сеннице бродишь в час неуказанный?

Странное звучание! Вроде и по-русски, но слова будто из «Псалтыри». Давненько я такого не слышал… Мой «сосед» по телу, которого, оказывается, величают «государем», вопрошает собеседника требовательно — явно имея право спрашивать, — но не сурово. Скорее для порядка, чем с желанием «вставить фитилЯ».

— Не вели казнить, Великий Государь! Аз, холоп твой, службу твою исполняя, уже всё прознал, яко набат прослышал. То во граде ненароком пожар приключился, вот народишко и шумит. Не об чем, Государь, беспокоиться!

— Пожар, говоришь? А где горит-то? Не дай Всевышний, на нас пал нанесёт! — Моя рука словно сама по себе совершила оберегающее крестное знамение. Опять же — непривычно — сложивши средний и указательный пальцы, а большим касаясь кончиков согнутых мизинца и безымянного. Интересный мне бред представляется, детальный!

Боярин опять кланяется подобострастно, хотя уже и не так низко:

— Не изволь беспокоиться, Великий Государь! Пал на Кремль николи не падёт, ибо Гавриловская слободка занялась. Весь пал вовне пойдёт, ан и ему жечь не зело долго. Аще там, коль ведаешь, Государь, Поганый пруд близко, людишки бадьями воду натаскают, да жар и позаливают.

— Ну, коли так, то и добро есть. Тогда, пожалуй, схожу, успокою Марию Юрьевну…

Снова всё словно опускается в ил. Как под наркозом в операционной ощущаю какое-то движение, глухие, сквозь перину, голоса, будто радиоприёмник в машине потерял волну в эфире. Постепенно всё окончательно пропадает и воцаряется тёплая влажная тьма…

[6] Ликбез — массовая программа ликвидации безграмотности, активно проводившаяся при Советской власти с 1919 по 1940 годы. По официальным данным «Статистического Ежегодника России», численность грамотного населения в «эталонном» 1913 г. составила всего лишь 27 %, причём сюда входили все — от профессора университета (а профессоров было всё-таки немного) до деревенского мужика, способного прочесть вывеску «Трактiръ» и поставить подпись под мобилизационной повесткой (а таких мужиков было большинство). К 1940 г. число умеющих бегло читать, писать и считать в СССР достигло 90 %, при этом молодёжь, родившаяся и выросшая после революций 1917 г. почти поголовно получила среднее семилетнее (обязательное) и десятилетнее образование.

[7] Дмитрий мысленно называет «карамультуком» любое дульнозарядное оружие старинного вида. Конечно, использовавшиеся в описываемое время на Руси пищали и мушкеты к настоящим персидским карамультукам отношения не имеют.

[8] Вопреки распространённому мнению, стрельба из пищалей и мушкетов производилась именно с упором на сошник, а вовсе не на бердыш. Впрочем, и самих бердышей не было ни у стрельцов Ивана Грозного (что бы ни показывалось в комедии Гайдая), ни при четырёх следующих за ним государях. Первый доказанный случай использования бердышей зафиксирован почти через два года после описываемых событий — при осаде Троице-Сергиева монастыря в 1608 г.