Въ лѣто семь тысячъ сто четырнадцатое…: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вот только и требовать с нас будут крепко. Ни о какой стрелецкой вольнице с проживанием в городских усадебках, с правом торговли, извоза и разных промыслов для солдат и речи нет. Жить придётся в казарменном городке, который мы сами себе должны выстроить. Увольнения обещают по воскресеньям, и то — в качестве поощрения. За неповиновение начальству, пьянки, драки, кражи, порчу и утерю вверенного имущества пригрозили спускать шкуру: ну, здесь битьё — явление повсеместное. Строгим выговором на комсомольском собрании отделаться не получится, и коллективу на поруки провинившегося не отдадут: это вам не гуманный послевоенный СССР.

Служить меня направили в формируемый конно-пушечный отряд, под команду свежепроизведённого поручика Вацлава Возняковича. По-русски шляхтич изъяснялся не очень, чтобы очень, но в артиллерийском деле толк понимал. Сам отряд состоял из расчётов двух не новых, но почти одинаковых бронзовых пушек калибром в восемь-девять сантиметров[169], конного уряда[170] и скарба, то есть обоза с боепитанием и матчастью. Численность отряда была небольшой: по семь человек пушкарей, считая десятников, полдюжины ездовых, двое скарбничих ярыжек и скарбничий урядник. Всего двадцать четыре человека вместе с поручиком.

После распределения по подразделениям свежепризванных «в ряды» обстригли под горшок — для этой цели в Красное не иначе, как из Москвы пригнали чуть ли не десяток уличных стригалей-цирюльников. На бороды с усами никто, разумеется, не покусился — впрочем, ввиду малолетства Стёпки, для меня проблемы растительности на лице пока были не актуальны. Тем не менее, утраченные волосы были собраны сенными граблями в здоровую — почти по грудь — копну, уже знакомый по «камизии» попик отчитал над ними кратенькую молитву, покропил при помощи кисти святой водой, потом «старослужащие» навалили сверху сухого хвороста и подожгли получившийся костёр[171].

Нас частично обмундировали, то есть выдали — под запись — каждому то, чего ему не хватало для приближения к единообразию: кому кафтан, кому крепкие штаны, мне достались чуть поношенная, но достаточно удобная пара коротких сапог вместо имевшихся постолов, кафтан, порты и рубашка были признаны временно пригодными к ношению. Вручили по заплечному мешку — прообразу всем известного «сидора» будущих времён, с конопляной верёвкой вместо удобной лямки и по головному убору. Я оказался неправ, посчитав их обычными будёновками. То есть внешне-то они были похожи, но изнутри сшитые по форме традиционных русских шлемов колпаки[172] оказались натянуты на жёсткую конструкцию из железного обода-окола с приклёпанными к нему и сведёнными в конус четырьмя «лепестками». Как подсказали знающие люди, похожая конструкция называется «черепник» и предназначена для защиты головы от рубящего сабельного удара. Так-то оно, конечно, полезно, вот только постоянно таскать на башке без малого полкило — удовольствие ниже среднего. Да и, в отличие от красноармейских зимних шлемов, такую конструкцию не получится по желанию сложить и спрятать за пазуху или, скажем, использовать вместо подушки на привале. Увы, раз выдали такую «недокаску» — придётся привыкать: в любом случае лучше такое, чем ведроподобные кивера времён войны с Наполеоном. Также мы обзавелись личным шанцевым инструментом в чехлах: кому-то достались плотницкие топоры, а кому-то — в том числе и мне — дорогущие по нынешним временам кованные железные лопатки. Во избежание проё… утраты военно-артиллерийским (или военно-стрелковым) способом, на топорищах и лопатных черенках были заботливо выжжены «Шифровки» конкретных подразделений. У нас — «К-МП КПО», то есть «Красно-Московский полк, конно-пушечный отряд». Пришлось ножиком вырезать (по дереву) и процарапывать (на железе) «С. Пушкарiовъ»[173], а то знаю я, как у казённого армейского имущества ноги вырастают… Оно только кажется, что раз казённое, значит — ничьё. А на самом деле за про… утрату придётся отвечать, причём, возможно, собственной шкурой.

Переночевали мы здесь же, в двух палатках рядом с пушками. Впрочем, ездовые устроились в крестьянских хлевах, куда за нехваткой конюшен, временно поместили лошадиные силы и артиллеристов и конников. Поутру нам устроили раннюю побудку, довольно бестолковую пародию на построение с перекличкой, краткий молебен… И, ограничив завтрак выдачей фунта хлеба и кружки колодезной воды, погнали на пхд. Пехтуру и копытных «озадачили» выравниванием верхушки возвышающегося за селом длинного холма и копанием уже растрассированного по периметру широкого рва. А нас отправили четверти версты дальше от рва, где приказали рыть котлован для будущего большого порохового склада. Копать малой пехотной лопаткой — «удовольствие» то ещё. Но всяко лучше, если бы повыдавали повсеместные в этом времени деревянные недоразумения, где узкая полоска железа набита только по самому краю лопатного «полотнища». Понятное дело, что за день весь котлован осилить не удалось. Зато при возвращении в располагу мы увидели возвышающуюся на холме свежесрубленную деревянную церковку и нижние венцы начатых возведением одна вплотную к другой бревенчатых изб. Оказывается, из недальней столицы притопали несколько плотницких артелей, которые и соорудили первым делом обыденку — то есть возводимый за один день небольшой храм. А как иначе? Полковые церкви и в более поздние времена Российской империи возводились раньше казарм.

Впрочем, с казармами, а также конюшнями, складами и прочими арсеналами разобрались быстро и уже через девять дней рядом с Красным селом стоял, выстроенный «на вырост», военный городок первого на Руси солдатского полка. Длинные избы-казармы, выстроенные замкнутым прямоугольником, были рассчитаны аж на тысячу двести человек, а земля и камни, вырытые из трёх окружающих наш пункт постоянной дислокации рвов, использовались для вала, поднятого вплоть до укрытых, в бережение от поджога потенциальным врагом пластами дёрна, тесовых крыш. В двух больших конюшнях внутри получившегося двора можно было бы разместить около трёхсот лошадей, а в пушечном амбаре, где сиротливо стояли оба наших орудия, хватило бы места ещё для десятка.

Полковая кухня пока что размещалась под длинным навесом, но ежедневно в ворота военгородка въезжали гружённые кирпичами для её постройки долгуши[174]. Из этого же кирпича предполагалось выстроить арсенал и пороховые погреба, поскольку хранить боеприпасы и оружие в пожароопасных деревянных строениях — неоправданный риск.

В общем, пхд растянулся у нас на целую декаду. А потом началось проклятие новобранцев всех времён. Строевая подготовка! Нам, артиллеристам, повезло ввиду нашей малочисленности и наличию лошадиных упряжек. Часть личного состава при движении в колонне ехала на пушечных лафетах, в сёдлах коренников[175] и на повозках, причем по команде все, кроме правящих лошадьми ездовых, периодически менялись местами с идущими рядом с пушками пешком. А вот стрелки, вооружённые импортными голландскими мушкетами, на которых странно смотрелись откованные в русских кузницах трёхгранные штыки, и пикинеры со своими четырёхметровыми «оглоблями», маршировали на своих двоих, а их урядники и полусотники срывали голосовые связки, пытаясь заставить солдатиков держать хоть какое-то подобие строя и не разваливать его при простейших захождениях, вроде «правое плечо вперёд». Конная же сотня — на деле, штук сорок всадников, — набранная из, казалось бы, опытных воинов, казаков — участников недавней гражданской войны против царя Бориса Годунова и владычных[176] ратников, благословлённых на службу в Красно-Московском полку патриархом Игнатием, умели зрелищно, лавой, атаковать, но движение в колонне у них отчего-то пока не получалось.

Полк готовился к параду с присягой и вручением боевого знамени…

«Тяжела ты, Шапка Мономаха»[177]! Верно подметил в своей драме представитель древнего боярского рода Пушкиных. Кстати, его пра-пра-несколько раз пра-дедушка[178] сейчас стоит позади, сразу за шеренгой парящихся в тяжёлых шубах с отложными, спускающимися до лопаток, шиворотами и горлатных шапках бояр. Впрочем, думские дворяне тоже обливаются потом. А куда деваться, традиция нынче на Руси такая: чем богаче и вычурнее одежда, тем почётнее, а на дворе — начало бабьего лета. Чтобы вместить всю эту толпу «ах, каких чэлавэков!», на паперти Успенского собора временно сооружён тесовый помост, застеленный ярким иноземным сукном. Тут цветного сукна для обмундирования не хватает, а приходится пускать на показуху. Мне чуточку легче: я всё-таки сижу на специально притащенном за то время, пока шёл праздничный молебен, стольце — эдакой облегчённой версией царского трона. Тем не менее, парадно-выходное облачение, расшитое золотом — а шёлковые бармы и вовсе покрыты золотыми образками и самоцветами в золотых же медальонах. Веса — как в сапёрном нагруднике: сталь-то полегче золота. Да и в Шапке Мономаха этого драгметалла предостаточно: шея, да и весь хребет, давно уж занемели: я нынче хозяин Земли Русской и милостивый царь-батюшка, мне сутулиться у всех на глазах никак невозможно!

А глаз этих, смотрящих прямо на меня, сегодня — тысячи. Такая традиция: на Новогодье, приходящееся на первый день осени, Судный Семенов день[179], в московский Кремль допускаются все правдоискатели и просители, чтобы увидеть Государя с боярами и передать ему — то бишь теперь мне — свои челобитные. Вот и подходят москвичи и пришедшие за правдой жители иных городов и сёл России к паперти Успенского храма, с низкими поклонами кладут свитки на размещающиеся на нижних ступенях начищенные до блеска медные подносы. Как только груда челобитных начинает рассыпаться с подноса, специально приставленные слуги пересыпают их в заранее заготовленные мешки. Чую, разгребать жалобы и просьбы придётся долго, придётся Отрепьеву потрудиться и крепко подогнать набранных им умников. Пускай ознакамливаются с этим ворохом бумаг и принимают меры. Я же буду реагировать только на самые серьёзные сообщения, а не транжирить время на решение тяжб из-за передвинутой межи или оскорбления и поругания путём выдирания бороды в пьяной драке.

Ибо времени этого нет ну совершенно. Даже в нашей с Марией опочивальне велел отгородить занавесью закуток, где вот прямо сейчас лежат чертежи проектируемых мной ручной дрезины — пока что для перевозки вагонеток на рудниках и водного велосипеда с буером[180] — для ускорения перемещения по рекам в тёплое время года и, соответственно, зимой. Молодой царице это, понятно, не нравится — но до открытых скандалов дело не дошло. Тем более, что, похоже, весной должен появиться новый русский царевич. Или царевна. Парня-то, понятно, назовём Иваном, а вот девчачье имя пока что не выбрано…

…Церемония народного челобития, наконец, сошла на нет. Но празднование продолжается. С этого, семь тысяч сто пятнадцатого — по русскому летоисчислению — Новогодья я решил ввести обычай проведения воинского парада и ежегодного награждения.

Стрельцы и владычные ратники кое-как оттеснили человеческую массу подальше от собора и, по сигналу раззвеневшихся празднично колоколов, по освободившемуся проходу прошествовали — ну, пока что никак нельзя сказать об этом «промаршировали» — сводные сотни Большого — он же Стремянный — и Сергеевского приказов и удивляющий православный люд остроконечными богатырками[181] сводный Красно-Московский полк[182] общим числом в двести тридцать человек с двумя лёгкими пушками. Прошествовали — и встали тремя «коробками» — лицом к храму, спиной — к народу.

Громкоголосый кремлёвский бирюч, развернув бумажный столбец с висящей на плетёном шёлковом шнуре красной печатью, зачитывает мои указы: первый — о введении новой наградной системы, второй — собственно, о первом награждении. Ордена, медали и знаки в память подавления майского мятежа я решил вручать лично. Конечно, больше часа простоять на ногах, будучи облачённым в парадные царские одеяния — никакого удовольствия. Но получение награды из царских рук даст гораздо больший политический эффект. Тем более — при таком скоплении народа! Уже к вечеру об этом событии будет говорить вся Москва, а через месяц — и вся Россия до Камы и Волги. В исторических романах мне доводилось читать о награждениях европейскими королями своих рыцарей — но всегда ордена получали единицы, а о медалях для простолюдинов вообще ни разу не слыхал. По-моему, их до Петровских времён и не было [183].

Первыми ордена Защиты и Вызволения получили активно участвовавшие в восстановлении порядка стрелецкие головы, Иван Никитич Романов — «Каша» и Евстафий Зернин. Золотые знаки «Былъ» вручены им были уже давно, так что теперь они горделиво выпячивали уже по две блестящих на груди награды.

Присутствующим героям позапрошлогодней войны против Бориса Годунова, чья служба врезалась в память моего реципиента, досталось полтора десятка медалей «За отвагу» и «За отличие». А потом начался конвейер: бирюч во весь голос — и как не охрип до сих пор? — орёт имя и прозвище кавалера, рекомый выходит из строя и поднимается по ступенькам паперти, я беру с подноса, который держит стоящий справа рында, серебряный знак «Былъ» и втыкаю сделанную по образцу немецких наград булавку в серое или красное сукно кафтана. Если же слух улавливает слово «медаль», то вот они, медали, на подносе слева. Их гораздо меньше — но всё-таки храбрецов, получивших сразу две награды, набралось немало. Поздравляю награждённого, слышу в ответ: «Рад стараться!», воин разворачивается кругом — пока что неединообразно, кто через правое, а кто через левое плечо — и сбегает, спеша занять место в строю. Так происходит раз за разом, вот уже на левом подносе остаётся с полдюжины медалей…

Передо мной встаёт совсем молодой парнишка в богатырке с чёрной звездой, посреди которой белыми нитками вышит контур орла — на красные-то и синие звёзды просто проставляются штампы из намешанной на олифе сажи, которая используется как краска на Печатном дворе, с висящим через плечо тесаком. Лицо знакомое. Встречались, причём дважды: это тот самый Степан Пушкарёв, который подорвал «петардом» кремлёвские ворота, а потом получил от меня свою нынешнюю фамилию. Прежняя худоба пропала, откормился парень на казённых харчах, но всё также строен. Оно и понятно, я сам — бывший миномётчик, знаю: в артиллерии толстеть некогда… За свой подвиг он награждён медалью «За отвагу». Приятно вручать…

— Поздравляю с наградами, пушкарь Пушкарёв! Даст бог — не последние!

А в ответ — нежданное, нездешнее, не сегодняшнее:

— Служу Советскому Союзу!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.

[169] Примерно четырёхфунтовые, по тогдашней европейской классификации. Надо учитывать, что на Руси унификации калибров тогда не было и зачастую приходилось отливать ядра к каждому орудию индивидуально (с картечью и жеребеями было проще). Нашим героям ещё предстоит преодолеть эти безобразия.

[170] В данном случае речь идёт о приписанных к подразделению лошадях, упряжи, повозок для перевозки боеприпасов, продуктов и артиллерийского имущества в походе. Не на себе же тащить все эти банники, запальники, шуфлы и прочие бочонки с уксусом!

[171] Удивительно, но борющиеся с проявлениями язычества священники РПЦ довольно долго требовали уничтожения состриженных волос и ногтей «во избежание наведения порчи», что, на мой взгляд, как раз и является языческим пережитком.

[172] Степан не знает, что остроконечные шлемы появились на Руси как заимствование от юго-восточных соседей, кстати, как и слово «колпак». Впрочем, в этом ничего страшного нет: в тогдашнем мусульманском мире было, чему поучится, вот и перенимали полезное.

[173] Напоминаю, что в нашей истории букву «ё» впервые начал использовать Гавриил Романович Державин. А в нашем повествовании переход на реформированный «царём Дмитрием» «гражданский» алфавит только готовится. То есть «ё» в нём обязательно будет… но попозже.

[174] Долгуши, они же дроги — четырехколесные телеги без кузова для перевозки длинномерных и крупногабаритных грузов.

[175] Коренник — самая сильная, лидирующая лошадь в упряжке. В артиллерии XVII века ездовой сидел именно на кореннике, поскольку управлять движением, находясь на орудийном лафете было невозможно.

[176] Владычные — то есть служащие патриарху (или, в некоторых случаях, митрополиту). Своего рода «церковная дружина».

[177] А. С. Пушкин. «Борис Годунов».

[178] Гавриил Григорьевич Пушкин, активный сторонник «царя Дмитрия Иоанновича», один из организаторов убийства царя Фёдора Борисовича Годунова, последний в нашей истории Великий сокольничий России.

[179] 1 сентября по юлианскому календарю, по григорианскому — 10 сентября в XVII веке, 14 сентября в XXI-м. В этот день до 1700 г. православными праздновался Новый год.

[180] Все эти изобретения вполне реально изготовить на примитивной производственной базе начала XVII века, а кое-какие — те же вагонетки, перемещаемые по рельсам (деревянным) давно уже существовали, скажем, в той же Богемии. Мы же помним, что «вселившийся» в царя Дмитрия наш современник по специальности — инженер, строивший паровозы и тепловозы и прекрасно представляет роль транспорта для государства и народа.

[181] Богатырка — первоначальное название красноармейского шлема, сейчас всем известного как будёновка. Поскольку Семёна Михайловича с его Первой Конной Армией в повествовании нет и не предвидится, то головной убор сохраняет своё «родовое» имя.

[182] В Русской Императорской армии перед свержением самодержавия полки, кроме номера, носили ещё и названия по первоначальному месту формирования. В Красной/Советской Армии почётные наименования давались за одержанные победы. Но поскольку первый полк нового строя только формируется и никаких побед пока не одержал, решено и впредь называть новые части по месту формирования. В данном случае это — село Красное Московского разряда (разряд — военно-административная единица).

[183] Дмитрий ошибается. Самыми первыми наградами, вручавшимися простолюдинам, были ещё древнеримские фалеры.