Новая мужественность. Откровенный разговор о силе и уязвимости, сексе и браке, работе и жизни: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По его словам, тогда он желал бы получить хоть от кого-то инструкцию по отцовству. Сначала я посмеялся, но позже чем больше думал об этом, тем больше уважал его честность, и это уменьшало мою неуверенность и облегчало переживания из-за ближайших перемен. Я не один, раз мой собственный отец чувствовал то же самое.

Как и в ситуации с мужественностью и принадлежностью к мужскому полу, на вопросы об отцовстве нет универсального ответа. Ни одна книга не подготовит вас к изменениям, периодически возникающим в вашей жизни. Существуют тысячи книг, постов в блогах, выступлений на TED и подкастов, и все они подходят к проблемам с разных точек зрения. Неважно, сколько книг вы прочтете или сколько просмотрите видео на YouTube и документальных фильмов, — вы не сумеете по-настоящему понять, что творится внутри ставшего отцом мужчины, пока это не случится с вами.

У каждого из нас превращение в отца происходит по-своему, и всякий опыт кардинально отличается от другого. Я знаю мужчин, которые вовсе не меняются с рождением ребенка и продолжают идти по жизни как раньше, и знаю мужчин, которые с головой ныряют в отцовство и, кажется, делают все возможное, чтобы подготовить себя к нему. Есть мужчины, которые не хотят вносить коррективы в свой стиль жизни и не видят себя в роли отца. Есть мужчины, которые несчастливы в браке или в другом союзе и считают, что рождение детей «все исправит», — ровно до того момента, пока не осознают, что это так не работает. Есть мужчины, которые становятся отцами для детей других мужчин; они проявляют себя так, как мало кто может, и растят их словно родных. И конечно, есть мужчины, которые думают, что хотят быть отцами, а потом, когда их ребенок приходит в мир, понимают: они еще не готовы и напуганы. Последний вариант встречается намного чаще, и в нем, похоже, скрывается истина о том, что это такое в действительности — «готовность» стать отцом. К сожалению, метод измерения готовности к отцовству — тот же самый, при помощи которого мы измеряем мужественность. Достаточно ли всего мы сделали? Достаточно ли у нас денег? Достаточно ли крепко мы стоим на ногах? В достаточной ли мере мы обеспечиваем семью? Достаточно ли мы полноценны как мужчины? Разговор именно об этом состоялся у меня с одним моим хорошим другом всего несколько недель назад; несмотря на то что его жена хотела и предложила родить ребенка, он в сорок лет все еще не чувствовал себя готовым к этому, так как его карьера висела на волоске и они не имели своего дома и финансовой подушки. Нам, мужчинам, внушают: если мы неспособны обеспечить семью, точно ли мы мужчины? Одна лишь возможность столкнуться с финансовыми затруднениями и не суметь обеспечить партнера и детей — весомый повод для того, чтобы ввергнуть большинство мужчин в состояние паралича и заставить воздержаться от деторождения. Но, как мы уже обсуждали, эти ложные внешние установки не всегда являются правильными ориентирами.

Это был октябрь 2014 года. Я всегда хотел стать отцом, но, когда мне исполнилось тридцать, я больше фокусировался на своей карьере, чем на рождении новой жизни. Будучи женатыми всего около года, мы с Эмили только начали привыкать друг к другу и к целому новому миру семейной жизни. Мы недавно арендовали небольшой дом у побережья, чтобы привнести в свою жизнь больше беззаботной радости, и я вернулся к актерской работе — благодаря тому, что «Девственнице Джейн» уже сулили невероятный успех. Мы снимали шестой эпизод, и тогда я понятия не имел, что наш сериал вот-вот станет глобальным событием и обеспечит меня работой и постоянным доходом на следующие пять лет. День за днем я пытался понять, как могу построить что-то большее, потому что время, проведенное в индустрии развлечений, показало мне, насколько быстро уходит и приходит успех. А теперь я был мужем и не только хотел оставить след в мире как мужчина, но и ощущал довлеющую необходимость обеспечивать и обустраивать гнездо, в котором мы в определенный момент решим завести детей. Да, родительство входило в планы, но мы думали, что оно ждет нас впереди… далеко-далеко впереди.

Похоже, мы с женой не особо представляли, откуда берутся дети, потому что внезапно оказавшийся положительным тест на беременность буквально перевернул наш мир. Я никогда не забуду, как она мне это сказала. После я видел множество умильных видео, в которых женщина говорит мужчине о беременности и они оба плачут и празднуют. У нас все происходило не так.

Я как раз вернулся домой после долгого съемочного дня, а ранее в тот же день впервые участвовал в качестве гостя в шоу Entertainment Tonight. Похоже, в моей карьере наступил переломный момент. Я радостно зашел в квартиру. Эмили сидела на диване. Я сел рядом и поцеловал ее. Мы начали болтать, и я, увлеченный своими важными новостями, не заметил, что она сама не своя. Я восторженно сообщил ей, что Entertainment Tonight пригласили меня на шоу. Я считал это поводом для радости, но, посмотрев на нее, понял, что она даже не смотрит на меня. Что-то было не так. Вдруг, оборвав меня на полуслове, Эмили посмотрела на меня и выпалила: «Я должна тебе кое-что сказать». Она выглядела напуганной, мое сердце сжалось, и я нервно ответил: «Хорошо». Без пауз и заминок она пробормотала: «Я думаю, что беременна». Затем наступила тишина. Молчание. Пустота. Мы оба затихли. Мы старались не глядеть друг на друга, словно двое детей, смущенных и не желающих, чтобы на них смотрели. «Погоди… как? — спросил я по-идиотски. — Ты уверена?» Она подняла на меня глаза: «Я сделала два теста, так что — да… я довольно-таки уверена». (Вспомни я тогда пилотную серию «Девственницы Джейн», я вспомнил бы и о том, что ложноположительные тесты на беременность — большая редкость.) Мы были на 100% беременны.

Затем она заплакала, и ее слезы не походили на слезы счастья. Новость по многим параметрам нас шокировала — и ввергла в траур. Мы оплакивали жизнь, которую надеялись вести. А Эмили, тридцатилетняя женщина, работающая в индустрии развлечений, и вовсе восприняла это как смертельный удар не только по карьере, но и по мечте всей своей жизни. В индустрии развлечений, как и в гинекологии, женщин заставляют ощущать себя старыми после тридцати пяти лет. Мы дали возможность своим эмоциям выплеснуться наружу, позволили друг другу чувствовать то, что чувствовали, зная: несмотря на шок, глубоко внутри (очень, очень глубоко) мы оба рады. Мы много раз говорили о родительстве во время свиданий и в первый год брака. Мы оба хотели этого. Просто рассчитывали, что это случится позже и на наших условиях — когда мы окажемся чуть более «готовыми». Мне всегда нравилась фраза: «Хочешь насмешить Бога — расскажи ему о своих планах». Или, в нашем случае, не пользуйся презервативом.

После первого удара растерянности стихия не отступила, нас тревожили вторичные толчки. До новостей о беременности моя внутренняя работа была неспешной — ничто не торопило меня разбирать собственное дерьмо. Я будто бы подсознательно считал, что «мое дерьмо» — это такая коробка, которую можно не открывать до тех пор, пока мы не соберемся завести детей. В тот момент мне казалось более важным наводить порядок в других, «мужских», коробках — коробках, к состоянию которых присматриваются окружающий мир и остальные мужчины. Закончив с ними, я планировал поработать и над собой. И мысленно оставлял для себя время еще подрасти, стать мужчиной, подготовиться к роли отца, которым всегда хотел быть.

Но внезапно время кончилось, момент настал, и я был оглушен тем фактом, что все еще не готов. Как я мог воспитывать ребенка, не разрушая его жизнь, если до сих пор не навел порядок в собственной? Как я мог растить ребенка, если по многим параметрам сам оставался ребенком? Как я мог быть полноценным отцом, не ощущая себя полноценным мужчиной?

В тот миг, когда мы узнали, что Эмили беременна, давно зреющая задумка совершить путешествие от собственной головы к сердцу превратилась в необходимость. Конечно, я мог просто продолжать жить своей жизнью, так как настоящие изменения предстояли Эмили. В конце концов, ребенок находится в теле женщины, и зачастую мужчины не особенно вовлечены в родительские заботы до его рождения. Но это не та жизнь, которую я хотел бы вести, и не тот тип мужчины, которым я хотел бы быть.

За несколько дней до того, как Эмили узнала о беременности, я сидел за рулем и вдруг испытал острую потребность помолиться. Это необычно для меня: как правило, за рулем я либо говорю по телефону, либо слушаю подкасты или музыку, но помню, что тогда почувствовал себя не в своей тарелке. Я размышлял о своей жизни и внезапно увидел существенный дисбаланс: окружающие, мне казалось, считали меня самоотверженным, но сам я постоянно ощущал, что все делаю недостаточно хорошо и являюсь скорее эгоистом, чем наоборот. И я начал молиться. Я молился горячо, гораздо усерднее, чем обычно. Это была странная молитва, ведь ничего, что могло бы повлиять на мое настроение, в тот день не случилось. Тем не менее я двигался в лос-анджелесской вечерней пробке и умолял Бога дать мне сил и помочь мне стать самоотверженнее. А есть ли лучший способ научиться самоотверженности, чем роль родителя? Молитва удовлетворена, и вот вам совет от профессионала: будьте осторожны со своими желаниями.

Как и в случае с остальными аспектами этого путешествия, я удивлен тем, куда оно меня привело. Сначала я планировал наполнить главу об отцовстве рассказами о реальных родительских горестях и, может быть, предложить пару советов и уловок, которыми пользуюсь сам, хотя мой стаж и не слишком велик. Но мое путешествие направило меня другим путем. Я очутился на тропе воспоминаний о собственном детстве со своим отцом, а с нее перешел к его детству и его отцу. Сумей я отправиться еще глубже в прошлое, я уверен, что двинулся бы и дальше по веткам генеалогического древа, ведь как передаются от поколения к поколению сценарии мужественности, так же мы наследуем напряжение и боль отцовства.

Во многих отношениях мой отец опередил свое время — и в частности в том, что касалось родительских обязанностей. Он не скрывал чувств, обожал меня и мою сестру и постоянно присутствовал в наших жизнях. Он обнимался со мной каждый вечер до моих десяти лет и перестал, видимо, только потому, что я счел себя слишком крутым для обнимашек. Или, возможно, я увидел, что мои друзья не обнимаются со своими отцами. Не помню точно, когда мы перестали контактировать физически, но в какой-то момент между нами будто выросла стена, и сейчас, будучи уже тридцатишестилетним мужчиной, я скучаю по его прикосновениям и проявлениям чувств. Не знаю, случилось ли это из-за страха осуждения со стороны, а может, казалось немужским или еще чем-то, но я абсолютно уверен, что когда-нибудь отдам все за возможность обнять его снова и оказаться в его объятиях. Я не понимаю, почему сам удерживаю между нами эту невидимую стену и не пускаю его, хотя он очень хочет зайти. Какой-то невидимый барьер мужественности, который вырос не по моей воле (и не по его), но который разделил нас, поймав в ловушку. Я активно работаю над его разрушением прямо в настоящий момент, так как уверен: последнее, что нужно нашему миру, — это новые стены. Давайте вместо этого строить мосты. Особенно между отцами и сыновьями.

Мне было пять лет, когда я начал играть в футбол, и за следующие тринадцать лет мой отец практически ни разу не пропускал мои игры. Он приходил не только на каждую игру, но и иногда на тренировки. Он был моим самым преданным болельщиком, записывал на видео каждый момент, поздравлял меня с каждой победой, орал на судей за неправильное судейство и помогал мне восстановиться после поражений. Как я говорил раньше, мой отец — первопроходец продакт-плейсмента, но никто не подозревал, что он часто работал с компаниями, которые нравились мне, чтобы иметь возможность приходить домой с новыми «Нёрфами» до их появления в продаже или снабжать нашу команду новой спортивной униформой от Diadora.

Все, что в его силах, и немного больше — вот что он делал, чтобы показать мне свою любовь. Это было волшебно. И остается таким до сих пор. Мой отец — эмоциональный, умный, чувствительный и присутствующий рядом (если его лицо не закрыто телефоном, как это часто бывает с его сыном). У нас сохраняются прекрасные отношения, особенно если смотреть извне, и потому можно легко забыть, что он, как и многие супергерои, был — и остается — человеком.

Мой отец, Сэмюэл Виктор Бальдони, родился в 1948 году в Саут-Бенде (штат Индиана). Его отец, мой дед Луи, был уважаемым сенатором штата и умер за несколько лет до моего рождения. Папа получил второе имя Виктор («Победитель»), потому что родился в ноябре 1948 года, в День выборов, в который моего деда избрали в сенат. Он был ребенком победы. Мой дед приехал в Америку из Италии в 1912 году восьмилетним ребенком и высадился на острове Эллис со своими младшим братом, сестрой и мамой. Его отец, мой прадед, прибыл туда раньше, нашел работу в Индиане и посылал в Италию деньги, чтобы остальная семья смогла в конце концов воссоединиться с ним. В Америке того времени итальянские иммигранты подвергались обширной дискриминации, сталкивались с предрассудками и даже насилием. Из-за этого мой дед рос с ощущением, что он должен многое доказать окружающим. Он был трудолюбивым, уверенным в себе, умел прекрасно говорить. Он заботился о том, чтобы близкие чувствовали себя хорошо, окружал их вниманием и старался поддерживать образ счастливой семьи. Я хотел бы спросить его, как он справлялся с давлением социума. В какой мере он был тем, кем действительно являлся в своей основе, а в какой играл роль, навязанную обществом, диктовавшим, кем может и кем не может быть итальянский иммигрант?

Я думаю, что то давление, которое мой дед испытывал, будучи иммигрантом на государственной службе, наряду с традиционными сценариями «правильного» мужского поведения, отразилось на том, как он воспитывал моего отца и других своих детей. Дедушка тяжело трудился, чтобы прокормить свою семью. Он много времени проводил на работе и редко, если вообще хоть раз, посещал матчи сына по реслингу. Вряд ли он не считал их важными; просто игры ребенка, скорее всего, не были в приоритете у него — кормильца, защитника и народного избранника. Полагаю, что и его отец никогда не посещал подобных мероприятий, ведь он жил и трудился за океаном, пытаясь обеспечить новую жизнь для родных. И никто не знает, мог ли дед хотя бы предположить, что его отсутствие может плохо сказаться на сыне.

Дед хотел — и это неудивительно, — чтобы мой отец и его братья и сестры ассимилировались и выросли американцами, а не итальянскими иммигрантами. Он не желал, чтобы они столкнулись с дискриминацией и с предрассудками, с которыми сталкивался он. Они должны были стать «настоящими» американцами, и я могу предположить, что он замечал: «настоящие» американцы были явно менее эмоциональны и экспрессивны, чем «этнические» итальянцы. Добавьте к этому положение сенатора, требовавшее от деда поддерживать образ — образ семьи, положительный образ иммигрантов, — и поймете, что давление на него удваивалось.

Сохранять «правильный» образ стало особенно трудно, когда отец вырос и превратился, по словам моих теть и дядей, в «дикого ребенка». Я даже узнал, что отца не раз доставляли домой знакомые деда из полиции — из-за самых разных неприятностей, в которые он влипал. Мне рассказывали об отце такие истории, будто его фамилия Кеннеди, а не Бальдони, но, полагаю, подобное бывает, когда вы живете в маленьком городе, где вашего отца уважают. Не будь он сыном сенатора штата, полицейские отвозили бы его не домой. Это привилегия, подкрепляющая идею о том, что образ важнее реальности: нельзя раскрывать проблемы семьи, наши человеческие особенности, потому что нас должны воспринимать в определенном свете, чтобы мы были приняты или, как в случае моего деда, переизбраны. Но это не просто идея, которую дед транслировал своим детям; это идея, которую в свое время внушили ему и в которую он верил до самой смерти.

Готовясь к выступлению на TED Talk, я захотел больше узнать о своем деде — в надежде, что это поможет мне лучше понять отца и, в конце концов, себя самого. Однажды вечером моя тетя Сьюзи рассказала, что вскоре после того, как дед проиграл перевыборы в сенат, его финансовое положение ухудшилось. Ему было около шестидесяти, мой папа и тетя учились в начальной школе. Автомобильный завод, на котором дед работал с молодых лет («Студебеккер»), обанкротился, и производство перевели в Канаду. В процессе были уволены сотни, если не тысячи работников — местные трудяги, голубые воротнички. Дед занимал руководящую должность в высшем звене, и ему предложили продолжить работу, если он готов переехать с семьей в Канаду. Он преодолел немало трудностей, чтобы оказаться там, где оказался, и, хотя проработал на «Студебеккере» сорок лет, не мог смириться с той болью, которую причинил бы семье, вынудив всех просто упаковать вещи и переехать. В Саут-Бенде жила не только его семья, но и друзья и избиратели. Так что дед отказался, потому что у Бальдони на первом месте — семья. Однако он не знал тогда, что, отказываясь от работы, потеряет и свою пенсию — ведь федеральной поддержки не было. Это обернулось трагедией, он остался ни с чем. В какой-то момент дед даже работал уборщиком по ночам, чтобы свести концы с концами и поддержать семью. Да, именно так: из сенаторов — в уборщики. Хотя дед и помог множеству людей в городе, сам он был слишком горд, чтобы просить о помощи в этот тяжелый для себя период, так что этот небольшой откат не вошел в официальную летопись нашей семьи. Я могу лишь представить, какой тяжести груз давил на него и какое одиночество он ощущал, молча страдая и не имея возможности с кем-либо поделиться. Как сумел бы великий человек, посвятивший жизнь помощи другим людям, попросить помощи у них? Я не знаю, считала ли семья неуместным или оскорбительным обсуждать это, учитывая, чего он достиг в своей жизни, либо они просто предпочли обо всем забыть. Как бы то ни было, в моих глазах — в глазах того, кто никогда не мог встретиться с ним, поговорить и услышать его историю, — все это стало выглядеть иначе; эти факты его биографии не только заставили меня еще больше уважать деда, но и помогли мне лучше понять себя самого и отдельные проблемы, с которыми я борюсь по сей день.

Для поколения моего деда было нормально страдать молча, не обращаться за помощью, никогда не показывать слабости. Таким образом мой дед и почти все его современники мужского пола страстно боролись за звание «полноценного мужчины» по всем традиционным критериям. В то время они, наверное, говорили об этом как о своей «обязанности» обеспечивать и защищать, трудиться до седьмого пота и все такое. В этом присутствует достоинство, но меня поражает мысль о том, насколько одинокими они были со своей убежденностью, будто должны всего добиваться сами. Я многое отдал бы за возможность встретиться с дедом Луи. Чтобы обнять его, поговорить с ним. Поблагодарить за все, что он сделал для своей семьи, за его смелое решение начать все заново в новой стране, за желание основать семью. Но еще я сказал бы ему, что люблю его независимо от всего этого. Я люблю его за то, кем он был для моего отца, бабушки, моих теть, дядей и всех окружающих людей. Я хотел бы, чтобы он знал: как мужчина он был не просто «полноценным», а более чем полноценным… независимо от работы, которую он выполнял, или от количества денег, накопленных к концу жизни.

Не так давно я написал своему отцу сообщение, где спросил, говорил ли ему дедушка Луи «я тебя люблю» так же часто, как он говорит это мне. Ответ шокировал меня. По словам папы, он не помнит, чтобы хотя бы раз слышал подобное от своего отца. Дед говорил, что гордится им, уверял бабушку, что их сын, мой отец, будет успешным, но никогда не признавался собственному сыну в любви. Бр-р-р. Это сильно задело меня.

Внезапно многое в поведении отца стало мне понятно: непрерывная погоня за успехом. Работа без пауз, вечное генерирование идей. Снова и снова, очередные сделки, бесконечная суета. Он неутомим в своем стремлении к финансовой независимости и востребованности, даже сейчас, на восьмом десятке, — и, вероятно, чувствует то, чего не чувствовал в этом возрасте мой дедушка. Во всем этом есть смысл. Отец всю жизнь пытался заслужить от деда любовь, которой тот его обделил, и одновременно старался дать мне все то, чего не получил от своего отца. Я просто был неспособен понять это до нынешнего дня.

Многие подходы в воспитании, к которым прибегал мой отец, полностью отличались от тех, которые применялись к нему. В чем-то это прекрасно. Именно так каждое поколение становится лучше и развивается. Так прерываются циклы насилия и травм, так мы прогрессируем как вид. Однако я верю, что начинать надо с подлинного исцеления, иначе, даже если мы выбираем другое поведение, отличное от родительского, наши детские травмы все равно просачиваются через щели, которых мы не видим, о которых мы не знаем. Как пример: мой дед никогда не говорил своему сыну, что любит его, а мой отец говорит мне это каждый день. Его отец не приходил на соревнования, а мой отец посещал каждую мою игру. Как бы ни прекрасно это было — знать, что в любой момент я могу посмотреть на край поля и увидеть там своего отца, — подо всем этим кроется его попытка излечить травму своего детства, компенсируя недополученное в моем. Он стремился исцелить детскую печаль, прилагая усилия для того, чтобы я никогда не ощутил такой же печали. Иначе он не изматывал бы себя, появляясь на каждом матче. Пропуская что-то, он чувствовал себя отвратительно, казнил себя, и это давление я, уже взрослый, хотел бы снять с него. Он постоянно убеждал себя в собственной полноценности, делая все, чтобы и я не сомневался в собственной полноценности. Черт. Если бы он только знал, насколько полноценным уже был. Насколько полноценен сейчас.

На первый взгляд, особой проблемы тут нет. Но она есть и состоит в следующем: пытаясь излечить свою детскую травму, отец травмировал себя взрослого и в процессе неосознанно травмировал меня.

Я не перестаю удивляться, насколько часто среди нас повторяется одна и та же история — история любящего отца, стремящегося восполнить то, чего он никогда не слышал в детстве (слова о любви), постоянным выражением привязанности, терпением и «присутствием в жизни» своих детей. Или наоборот. Как я говорил ранее, я счастливчик. Мой отец лечил свои раны, отдавая мне все свое внимание, пребывая рядом со мной и постоянно твердя о любви; но, к сожалению, подавляющее большинство мужчин растут с отцами, за плечами которых — многие поколения травмированных и неспособных выражать эмоции мужчин, передававших свои травмы детям по наследству. Показать любовь, сказать «я люблю тебя» для многих мужчин, особенно из поколения бебибумеров, — все равно что заговорить на чужом языке. Они могут испытывать эти чувства, но, к сожалению, зачастую не имеют навыков или эмоциональных инструментов, чтобы выразить это. И потому самовыражаются единственным способом, доступным им, — через тяжелую работу, не жалуясь, обеспечивая свои семьи и оберегая их, ведь их научили выражать свою любовь только так. И хотя в этом нет ничего неправильного, люди способны ощущать и делиться гораздо более разнообразными чувствами. Так что, хотя мой отец сделал особенный выбор, такой выбор делается нечасто. Но все меняется. Я вижу все больше и больше мужчин — открытых, любящих и проявляющих эмоции в присутствии своих детей. Это становится новой нормой; мужчины повсеместно решают, что готовы покончить с традиционной безэмоциональностью и сбросить удушающую броню мужественности. Это происходит, и я с нетерпением жду момента, когда узнаю, к чему это приведет.

Да, надежда есть, но какое множество знакомых мне мужчин до сих пор чувствуют боль от неудовлетворенного желания услышать от своих отцов эти слова. «Я так горжусь тобой, сын». «Я люблю тебя, сын». Или хотя бы раз — возможно, в последний раз — молча побыть в отцовских объятиях. Сколько неразрешенных, болезненных отношений между отцами и сыновьями длятся изо дня в день без шанса на исцеление? И сколько мужчин, выросших вообще без отцов, готовы отдать что угодно за один такой миг? Именно поэтому, думаю, видя на экране сложные отношения между отцом и сыном, мы оказываемся в той редкой ситуации, когда позволяем себе тайком всплакнуть.

К слову о фильмах, заставляющих мужчин плакать. Видели ли вы «Поле чудес», где герой Кевина Костнера строит на своих кукурузных угодьях целое бейсбольное поле, потому что слышит голос, советующий ему сделать это? «Если ты построишь его, они придут» — одна из самых известных фраз в истории кино. И хотя посыл в целом выглядит нелепо, сам фильм волшебный, способный вызвать слезы у любого мужчины. В основе своей это история о травме поколений, и сын в финале получает шанс на исцеление, одновременно исцеляя и собственного отца. Кульминацией становится великолепная сцена без слов: мы просто видим этих двоих мужчин, играющих в бейсбол на закате. Как-то вечером я взял этот фильм в прокате, потому что давно его не пересматривал, и в самом конце совершенно расклеился. Рыдая, я оглянулся и заметил, что Эмили не плачет — хотя обычно она пускает слезы над чем угодно. Сначала я даже не понял, почему это не разорвало ее сердце, как мое, но потом осознал: конечно, она не прослезится. Этот фильм — для мужчин, он показывает чисто мужской опыт отношений между отцом и сыном. Я пытаюсь представить, сколько взрослых мужчин до сих пор мучительно ждут момента примирения со своими отцами и готовы на все, чтобы услышать «я люблю тебя» хотя бы раз, даже если их отцы давно в могиле. Как много мужчин умирают с невысказанной любовью, запертой в их сердцах. И вероятно, поэтому истории искупления поражают наше самое слабое место, не прикрытое защитой.

Даже мужчине, твердо решившему изменить ход вещей — любить и демонстрировать свою любовь иначе, чем его отец, — это дается непросто. Мой отец был прогрессивен: он присутствовал в моей жизни, проявлял внимание к эмоциям, не боялся привязанности. Да, втайне его угнетала необходимость постоянно поддерживать такие отношения. Внешне он казался очень доступным, но внутри, без поддержки, не имея рядом никого, на кого можно было бы по-настоящему опереться, он ощущал, что почти раздавлен этой необходимостью.

В моем детстве случались трудные периоды, обусловленные, в частности, выбором моих родителей, да и просто тем, как устроена жизнь, в которой что-то получается, а что-то нет (как и во всех семьях). Мы переживали и реальные финансовые проблемы, хотя не особо обсуждали это, потому что всегда, что бы ни происходило, в чем-то нуждались, чего-то хотели. В детстве я не понимал этого, но, повзрослев, начал задавать вопросы и смог увидеть, что мой отец просто делал то, чему научил его отец: защищать нас и сохранять благополучный вид. Будучи ребенком и подростком, я осознавал, что жизнь тяжела. Я часто интуитивно чувствовал: что-то идет не так, но в семье никогда об этом не говорили. Мой отец был героем, а любой герой о чем-то умалчивает.