Каникулы
В декабре меня немножечко порезали, но через две недели удалось-таки вырваться из цепких лап нашей медицины. Правда, новогодние каникулы мои, на которые так рассчитывала, получились не такими долгими, как планировалось, но все же 4 дня — это намного лучше, чем совсем ничего.
Рыжуль встретил меня в конюшне (мороз был довольно сильный) с выражением «кажется, я вас где-то видел», очевидно, соображая, обижаться на меня за долгое непосещение или нет. Решил все же обидеться. Так, на всякий случай. И на прогулку шел с видом, что хоть мы и двигаемся в одном направлении, это скорее досадная случайность, чем его добрая воля. А возле рощи решил расставить все точки над i и сообщил мне, что:
1. я вообще не мать, а ехидна,
2. могла бы и дальше не приезжать — не больно-то и хотелось,
3. никакие причины моего халатного отношения к своим обязанностям его не волнуют,
4. а потому, если мне надо еще куда-то идти — это мое личное дело. А он отправляется домой! Да, прямо сейчас! И даже не смейте уговаривать!
И отправился же! Правда, я за ним не побежала. Потому как было интересно посмотреть, как далеко он удалится. Тем более что мы ничем не рисковали: народу в конюшне не было, так что «убить» он никого не мог при всем желании.
Рыжуль дотопал до тропинки, в нерешительности остановился, подумал и начал жевать травку с видом, что он вообще-то именно сюда и шел. На меня при этом (и даже на сухари, предложенные в качестве альтернативы трубки мира!) был забит большой болт.
Неизвестно, как долго он дулся бы на этот раз, но тут неожиданно материализовался Шер, конюшенная овчарка, который радостно завопил: «Ага, тут раздают сухари!» — и решил по такому случаю остаться в нашей теплой компании.
Рыжуле это не очень понравилось, и, немного поразмышляв, он пришел к справедливому заключению, что все же обида-обидой, но так можно совсем без сухарей остаться, а потому стал продвигаться в нашу сторону, был встречен бурной похвалой и вкусняшками, после чего наконец смилостивился и согласился общаться дальше.
В эти дни мы гуляли в расширенном составе — собаки (и Шер, и Бимбо — конюшенный пес) решили, что с нами веселее, чем на конюшне. Хотя Рыжулину собачье общество не очень понравилось, потому как они периодически устраивали шуточные потасовки и игрища, в которые иногда пытались втянуть и мою философски настроенную лошадь.
Новая весна…
… между тем, подобралась совершенно незаметно. Не успели оглянуться — а она уже окружила: пьянящими запахами синего неба и пробивающейся травы. И, как обычно, подарила новую надежду.
Рыжуль всю зиму фоном лечился. Укрепляли сердце, пихали витамины, он наконец-то согласился есть некоторые подкормки. И даже, кажется, чуть-чуть набрал вес. Самую малость, но все же… И я немножко воспряла духом.
Как я училась ругаться
Случилось это уже почти летом. Когда Лена, владелец одной из лошадей, имела счастливую возможность ездить в конюшню каждый день. А я — не менее счастливую возможность попросить ее «усыновить» Рыжулина на время моего будничного отсутствия. Ну, там, приглядывать, все ли в порядке, приветы передавать.
И вот однажды во время нашего очередного сеанса телефонной связи я услышала, что лошадей из-за дождя завели домой рано, около 16 часов. Те, кто был на конюшне, оставили своим лошадям скошенную траву в денниках, а вот Рыжулина покормить не удалось.
— Катя (девушка конюха) не дала положить ему травы. Сказала, что, мол, они и так на траве сейчас, и вообще, «хватит жрать». В общем, я ничего не смогла сделать.
Услышав подобное и прикинув, сколько моя не слишком здоровая и не совсем, мягко скажем, упитанная лошадь должна будет простоять голодной (а получилось ни много, ни мало 17(!) часов полной и абсолютной голодовки до следующего выпуска «на траву» — при том, что для лошадей длительное голодание губительно), я почувствовала, что вот сейчас взорвусь на тыщу маленьких частей без всякого «озверина».
— Надо было ей сказать, пусть сама жрет меньше! — рявкнула я.
— В общем, тебе, наверное, лучше самой с ними поговорить, — предложила Лена.
— Да, именно это я и сделаю, не сомневайся, — пообещала я.
И стала терзать телефон, набирая номер конюха, а он, словно предчувствуя, что ничего хорошего его не ждет, отвечать не спешил. Уж не знаю, сколько непринятых вызовов скопилось в памяти его телефона, но наконец-то мне соизволили отозваться.
— С каких пор это принимается решение, кому хватит жрать, а кому нет?! — зарычала я.
В ответ мне ничего вразумительного сказать не могли. И, отключившись, я просто готова была запустить телефоном о стену. А коллега, войдя в кабинет, сразу спросила:
— Что случилось??? Я тебя в таком состоянии никогда не видела.
— Лошадку не кормят, — мрачно пояснила я. — И другим не дают.
— Гады, — поддержала меня коллега.
Промаявшись остаток дня, отправилась в конюшню. Первый раз в жизни — целенаправленно ругаться. И не просто ругаться, а буквально рвать и метать на месте. По принципу «кто не спрятался — я не виновата». С напутствиями коллег «сильно не нервничать и, главное, никого не убить, а так, вообще, правильно. Ибо кто же еще защитит бедную животинку…»