Часовой дождя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он испытывал страх, печаль, одиночество и, как это ни странно, облегчение. Обернувшись, он смотрел тете в глаза. Она улыбалась, улыбалась так же, как улыбалась ему обычно. Она встала с кресла, подошла к нему и обняла: «Я не разочарована, я люблю тебя все так же».

Как дороги ему были эти слова. Я не разочарована, я люблю тебя все так же. Они были с ним все то долгое время, когда он не решался сделать признание хоть кому-нибудь. Они были с ним, когда он вспоминал о своем детстве в Севрале, об оскорблениях, которым подвергался, об одиночестве, от которого страдал. Они были с ним, когда он собирался открыться отцу, матери, сестре. Он однажды это сделает. А пока эти драгоценные слова Кэнди защищали его от всех страхов.

Линден свернул направо, на бульвар Монпарнас, где, несмотря на позднее время, кипела жизнь. На перекрестке с улицей Рен было полно народу. Профессия не давала ему возможности много двигаться, и сейчас он рад был пройтись. У себя в Сан-Франциско он ходил по многу часов, с удовольствием карабкаясь по крутым улочкам.

Множество баров и кафе были еще открыты, и клиенты выходили курить на улицу. Вернувшись в отель, в двери номера Линден нашел записку от сестры. Тилья настаивала, чтобы он повидался с ней, когда придет, как бы поздно ни было. У нее были красные глаза и осунувшееся, бледное лицо. Он повторил то, что ему сказали в больнице. Она умоляла ответить, выкарабкается ли отец. Он, уже несколько раздраженно, ответил, что она сама может задать этот вопрос врачу.

– Я не могу пойти с тобой в больницу.

Линден пристально посмотрел на нее. Черт побери, что она имеет в виду? Тилья опустила голову, он ждал. Помолчав немного, она откашлялась и смущенно объяснила, что после той аварии не может выносить больницы. И вообще, хватит на нее так смотреть! Не может, и все. Да, она понимает, что это было сто лет назад, но все равно не может. Она пыталась. Но всякий раз, когда входит в больницу, у нее подкашиваются ноги, и тот ужас возвращается. Линден заметил: если она никогда об этом не говорит, как они могут догадаться, что это был за ужас? На лице ее появилось упрямое выражение, которое он хорошо знал. Она не может, и точка. Ей нужно заниматься матерью, у нее высокая температура. В больницу она не пойдет, и Линдену придется с этим смириться.

Он столько всего не знает о собственной сестре, размышлял Линден, возвращаясь к себе в номер. Странно, а ведь он прожил рядом с нею шестнадцать лет, ему казалось, он понимает ее, как никто другой, а оказывается, в ее жизни есть тайны. О том, что произошло той страшной ночью, ему, в общем, ничего не известно, она тогда единственная выжила, вот и все. Да, они близки, но насколько? Насколько вообще можно быть близким с сестрой? – думал он. И вообще, что это такое: близость с кем-то? Знать все его тайны? Знать его прошлое или даже настоящее? Вероятно, сестра тоже не имеет представления о том, какую он ведет жизнь, став известным фотографом. Наверняка убеждена, что у него все замечательно. Тилья не догадывается о том, что сопутствует такой известности: стресс, интриги, вечный цейтнот. Он как будто видел ироничное выражение ее лица и насмешливый голос: ну да, братик, конечно. Может, она завидует? Линден никогда об этом не задумывался, но поди знай. Может, она завидует его успеху, красоте, которая ей не досталась… Линдену пора было звонить Саше в Калифорнию… Саша найдет слова, сумеет утешить.

Заснуть Линдену не удавалось. Он лежал на спине, всматриваясь в темноту. Когда, удивленный внезапно наступившей тишиной, он встал и посмотрел в окно, то увидел, что дождь перестал и пошел снег. Хлопья кружились вокруг фонарей, как рой насекомых, летящих на свет. Включив отопление и поставив его на минимальную отметку, он опять лег. Нет, телевизор он включать не будет, новости слишком тревожные. А он должен сосредоточиться на отце, его состояние беспокоило его куда больше. Он должен быть сильным ради отца, матери, сестры. Линден понимал, что принять вызов и сражаться придется именно ему. Он готов? А что, у него есть выбор? До сегодняшнего дня он не сомневался, что именно Тилья, его властная старшая сестра в случае чего возьмет все в свои руки. Он не догадывался, что за ее бахвальством и напускной грубостью скрывается такая чувствительная натура. Саша очень удивился, узнав, что Тилья отказывается даже близко подходить к больнице. Он спросил, разочарован ли Линден. Тот, храня преданность сестре, ответил, что нет. Хотя на самом деле да.

Линден думал об отце, лежавшем сейчас в отделении интенсивной терапии. Поль уже пришел в сознание? Он осознает, что с ним случилось? Ему больно? Эти вопросы терзали его и не давали уснуть. Он вспомнил, как однажды в самолете разговорился со своей соседкой. Она сказала, что всякий раз, когда вы испытываете страх или стресс, надо представить себе что-нибудь приятное, интересное место, предмет или хорошего человека. Линден никогда раньше не пробовал. А сейчас закрыл глаза. И сразу же перед ним появился отец, каким он был в Венозане: в своем вечном комбинезоне и потрепанной соломенной шляпе, он, низко склонившись, рассматривал кусты и цветы. Когда Линден был маленьким, он часто ходил вместе с отцом в сад. Поль был от природы неразговорчив, но ребенок привык. Он чувствовал близость к отцу, даже когда они молчали, он научился не обижаться на его молчание. Он садился рядом с отцом на корточки и наблюдал за ним, копаясь своим совочком в каменистой земле. Руки отца летали, вырывая сорняки, выпрямляя согнутые стебли. Одно из самых ранних воспоминаний Линдена: он называет отцу различные цвета. «Синий», – гордо произносит он по-французски. А вокруг столько оттенков синего! И такие чудесные растения! Он робко ласкает маленькие синие шарики, похожие на ватные катышки, такие мягкие и приятные на ощупь, словно их соткали сказочные паучки. «Echinops ritro»[5], – угрюмо сообщает отец. Линден указывает еще на один синий – трубчатые цветки на тонком серебристом стебле. «Перовския», – отвечает отец. А еще эти плотные пучки нитевидных стеблей, похожих на иголки; он вертится вокруг, не решаясь дотронуться до ярко-синих кончиков. «Овсяница сизая», – уточняет отец. А эти звездчатые цветы, растущие плотными пучками, похоже, они очень привлекают пчел? «Огуречник». Линден обожал играть с отцом в цвета. «Желтый!» – восхищенно кричал он, замечая все растения желтого цвета вокруг. Там рос золотистый утесник, ярко-желтый, как растаявшее масло, а еще лимонно-желтые помпоны растения, которое отец называл сантолиной, и это слово казалось ему женским именем. Иногда отец сам показывал на цветы, и теперь Линден должен был назвать их. Большинство латинских слов он не помнил, но огромную пеструю, в оранжевую и золотистую полоску маргаритку называл сразу. «Gazania splendens!»[6] – шепелявил он, торжествующе потрясая своим совком. Испачканной в земле рукой Поль ерошил волосы сына. Ванделер, любимый отцовский садовник, аплодировал. Линден обожал рыжеволосого, веснушчатого Ванделера. Он часто обгорал на солнце, но это, похоже, его совершенно не беспокоило. Кажется, у Ванделера были английские корни, а Лоран подтрунивала над ним, потому что он не знал ни слова по-английски. В саду Поля было чудесно в любое время года, даже короткими зимними днями. Он знал, какие растения цветут осенью, какие вообще не сбрасывают листья, какие благоухают на Рождество, как «Sarcococca confuse»[7], что-то вроде душистого самшита. Иногда здесь бывали сильные грозы, даже отключалось электричество, а потом, когда рассеивались черные тучи, оставив после себя перламутровую дымку, Линден спешил выбежать из дома, потому что запахи сада становились еще более насыщенными. Дождь многократно усиливал эти хмельные ароматы, а Линден жадно вбирал их в себя.

Линден почувствовал, как его обволакивает нежный покой. Он физически ощущал свежее благоухание сада, а перед глазами вставали деревья. Отец был похож на капитана корабля, плывущего по океану листвы, он держался за мачту – самую высокую и самую старую липу. Он видел, как ясменник душистый тянет вверх ярко-зеленые стебли, увенчанные бледными острыми бутонами. У его ног ковром расстилалось молодило, плотные пурпурные розетки с чешуйчатыми листьями, в детстве они завораживали его своим сходством с артишоками. Он протягивал руку, чтобы погладить карминово-красные соцветия очитков. Вокруг фиолетовых астр порхали бабочки, одна из них садилась ему на ладонь, трепеща хрупкими крыльями, как во времена его детства. Та женщина из самолета оказалась права: метод работает. Он отчетливо видел эту бабочку: крошечную пушистую головку, круглые глазки, тонкие усики, он даже различал текстуру прозрачных переливчатых крыльев. И обратил внимание на свою ладонь – маленькую, как у ребенка. Он вновь был мальчиком в саду отца. Если он вернется в дом, то увидит загорающую на террасе мать рядом с олеандрами и мальвами. Домработница мадам Леклер моет на кухне кастрюли и чугунки. Тилья кувыркается по лужайке, снова и снова, как в замедленной съемке. Это было последнее, что он увидел, засыпая.

Три

Мой любимый уголок там, выше, где кончались деревья. Летом это было мое царство. И девушка тоже любила туда ходить. Она читала в тени, пока я строил на дереве домик из веток. Отец сюда никогда не заходил.

Я быстро понял, что он предпочитает город. А мать тяжело переносила беременность. Ей не хотелось сюда подниматься. Похоже, мне одному нравилось гулять среди деревьев. Приятели тоже предпочитали бегать на лужайках и полянах, где можно было играть в мяч и драться.

Мой дом на дереве раскачивался от ветра и скрипел, как корабль. Девушка в ивовой корзине переправляла наверх все, что мне было нужно. Я тянул корзину за веревку. Она всегда меня хвалила. Я чувствовал себя сильным, мужественным, но я был всего лишь маленьким мальчиком.

Потом девушка расстилала клетчатую скатерть, и мы на нее садились. В ее корзине аккуратно были сложены инжир, персики и земляника, все из нашего сада, а еще плитки черного шоколада, когда солнце припекало, их нужно было съесть как можно быстрее, еще там лежали куски багета.

Я играл с деревьями. Для меня они были живыми существами, такими же живыми, как люди. Казалось, они шепчут друг другу какие-то тайны. Может быть, я один их и слышал. Деревья были сутью всех вещей. Мне было всего четыре, но интуитивно я это уже понимал.

Я очень ясно помню эти солнечные дни. Все вокруг дышало покоем. Сидя на своем насесте, я разглядывал разных насекомых, ползущих по стволу. Жуков-скарабеев, муравьев, гусениц и клопов-солдатиков, это были мои любимцы. Они были безобидными и ползали по моему пальцу. Еще они соединялись в красные гроздья. Я зачарованно смотрел, как пчелы собирают нектар, а их маленькие желтые хоботки становятся все толще. Они никогда не кусали меня, даже в июле, когда вокруг дерева клубился целый рой.

Она была красива. У нее была невероятно белая кожа, такую называют молочно-белой. Ей нельзя долго находиться на солнце, – объясняла мне она. Она носила холщовые туфли на веревочной подошве. Когда мы садились на скатерть, она зашвыривала их в траву. Даже пальцы на ногах у нее были белыми-белыми.

Она была моей первой влюбленностью. В те дни, когда она должна была прийти, я устраивался на подоконнике второго этажа и ждал, просто хотел увидеть, как она подходит к дому. Отец привозил ее на синем грузовичке. Она носила только платья. Когда дул мистраль, юбка поднималась и открывала колени.

Ее звали Сюзанна. Когда я слышу это имя, во мне что-то бьется с хрустальным звоном.

В воскресенье, в восемь утра, Линдена разбудил звук эсэмэски от Ориэль. «Ты еще в Париже? Сена поднимается слишком быстро. Такого давно не было». Протирая глаза, еще полусонный, он включил телевизор. Ночью Сена поднялась на целый метр, добравшись до бедер Зуава. Все каналы показывали одну и ту же картинку: коричневая вода взбирается вверх. За ночь она затопила еще больше подвалов и паркингов, медленно, но уверенно просачиваясь в здания через помещения, расположенные под землей. Линден никогда не задумывался о том, что наводнения не затапливают берега рек, а приходят снизу, поднимаясь из перенасыщенной влагой почвы. А на улице по-прежнему шел снег, покрывая улицу Деламбр слоем грязи.

Сена, конечно, беспокоила его, но куда меньше, чем ожидание новостей об отце. Из больницы ничего. Если бы случилось что-то серьезное, доктор Ивон, наверное, позвонила бы, по крайней мере, так он себя успокаивал. Надо было отдать несколько распоряжений: отменить сегодняшний отъезд и уточнить, могут ли они остаться в гостинице еще на несколько дней. Он принял душ и торопливо оделся. Внизу Агаты уже не было, на ее месте стоял какой-то развязный молодой человек, который, похоже, не понимал, что Линден хочет поговорить с директрисой. По воскресеньям мадам Фанрук не бывает, – объяснил он. С трудом сдерживая раздражение, Линден спросил, можно ли оставить за ними их номера еще на несколько ночей. Номер родителей – без проблем, его номер уже забронирован, а номер Тильи свободен сегодня вечером и завтра. Линден расплатился за два номера. Ему придется ночевать у Тильи, интересно, как она к этому отнесется.

Он постучал в комнату матери, сначала осторожно, потом настойчивей. У Тильи, открывшей дверь, было очень усталое лицо и всклокоченные волосы. Линден подумал, что вряд ли ей удалось хоть немного поспать. Она спросила, звонили ли из больницы, он покачал головой.

«У мамы высокая температура, – прошептала она. – И ужасный сухой кашель».

Увидев лицо матери, ее красные щеки и ввалившиеся глаза, Линден понял, что это не простуда. Нужно вызвать врача, срочно. Тилья позвонила портье: врач придет через час. Тилья даже пошутила про их семейное сборище, обернувшееся настоящим кошмаром. Линден вяло улыбнулся. Он уговорил сестру принять душ и хоть немного отдохнуть, у нее был совершенно измученный вид. Он сменит ее у постели матери и сразу же сообщит, что скажет врач. Усталая сестра, признательная ему за эту возможность хоть немного перевести дух, вышла из комнаты.

Линден сел на диванчик. Глаза матери были закрыты, но она все время кашляла, болезненно морщась. Он тихо спросил, дать ли ей воды, она покачала головой и слабо ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Линден отдал бы все, что угодно, лишь бы отец сюда вернулся. Каждый раз, когда он вспоминал про больницу, внутри у него что-то сжималось. Матери он ничего не скажет, свою тревогу оставит при себе. Линден обвел взглядом комнату и на прикроватном столике увидел отцовские очки для чтения и книгу: Жан Жионо, «Человек, который сажал деревья». Он был заинтригован: насколько ему известно, отец читал очень мало. Книга совсем тоненькая, страниц сорок, выпущенная издательством «Галлимар». На форзаце посвящение неизвестным почерком: «Полю Мальгарду, Эльзеару Буффье наших дней, с глубочайшим почтением».

Линдену не удалось разобрать имя внизу страницы. Наверное, кто-нибудь из многочисленных учеников отца, который восхищается его деятельностью по охране деревьев. Перелистывая книгу, Линден понял, что Эльзеар Буффье – это главный герой истории, мирный пастух из Прованса, который за сорок лет один посадил целый лес, восстановив разрушенную экосистему превратившейся в пустыню долины. Его отца считали героем те, для кого деревья были так же важны, как и люди, нет, еще важнее. Иногда эти фанатики собирались в Венозане с одной лишь целью – послушать Поля. Линден и Тилья исподтишка посмеивались над ними, издевались над их пылкостью и благоговением, но в глубине души они гордились тем, что у них такой авторитетный отец. Дендрологи и ученые приезжали отовсюду, чтобы проконсультироваться со знаменитым Арбористом, и Линден, возвращаясь из школы, часто видел припаркованные на аллее машины, а мать предупреждала его, что отец сейчас занят. Отец, обычно такой сдержанный и немногословный, мог часами разговаривать с какими-то незнакомыми людьми, которые внимали ему, как будто он был Богом. Иногда Линден тоже скромно садился где-то рядом и, спрятавшись за куст или стул, ел свой полдник и слушал отца. Журналистам всегда хотелось узнать, откуда взялась эта страсть, они постоянно задавали этот вопрос, а Поль никогда не раздражался. Он вновь и вновь вежливо объяснял, что его родители никогда не интересовались природой, и ни отец, ни мать садом не занимались. А он, напротив, с самого детства любил наблюдать за деревьями: как они растут, что отличает их одно от другого, что им необходимо, что им вредит. Именно здесь, в Венозане, в дендрарии, посаженном задолго до его рождения, он понемногу познавал природу. Отец выделил ему в личное пользование небольшую площадку в саду. Полю нравилось смотреть, как развиваются растения, хотя он был еще слишком мал и даже не знал их названий. Он мог часами возиться в саду один, с лопаткой и граблями, сажал, поливал, полол. Поль рано понял, что все процессы, имеющие отношение к садам и деревьям, протекают очень медленно. Ничто не совершается в одночасье, разве что ураган может все сокрушить и сломать в одно мгновение. Потом молодой человек, любовно и кропотливо приводя в порядок сад, оставленный его отцом в запустенье, окончательно осознал, что до конца своей жизни будет заботиться о деревьях. Но не как ландшафтный дизайнер – это была его первая профессия, – а как защитник деревьев. Журналистам и поклонникам Поль всегда рассказывал о своем первом спасенном дереве. Ему было тогда пятнадцать. Линден знал эту историю наизусть, но всякий раз слушал с удовольствием. Поль работал тогда в старинной деревушке Ле Поэ-Лаваль, возле Дьёлефи, занимался кустарниками. Один богатый парижанин купил дом с земельным участком и, не обладая хорошим вкусом, решил благоустроить свои владения. Он убедил мэра в необходимости срубить трехсотлетний платан на краю имения, потому что тот якобы затенял его бассейн. Это было роскошное дерево высотой около пятнадцати метров, с густой медного цвета листвой и оливково-серой, местами облупившейся корой, через которую просвечивала молочная гладкая поверхность ствола. Узнав о намерениях господина Мореля, Поль устроил скандал, но никто, кроме него, похоже, не возмутился готовящимся варварством. У мэра имелись другие заботы, поважнее. Никто не слушал мальчишку, который все больше выходил из себя. Однажды вечером Поль постучался в ворота всех домов в деревне, представился и каждому объяснил ситуацию. Нельзя сложа руки смотреть, как рубят платан, который такая же часть деревни, как и они, ее жители. Это, несомненно, одно из старейших деревьев в регионе, его надо защитить. Пусть даже в ущерб бассейну господина Мореля. И мало-помалу жители стали прислушиваться к его аргументам. Поль был молод, убедителен, а еще он был одним из них, говорил на их языке, с таким же акцентом, жил в Севрале, в соседнем городке. Не то что этот высокомерный парижанин, который, появившись здесь, едва удостаивал их взглядом. Жители стали подписывать петицию, и Поль с письмом в кармане отправился на велосипеде в соседние деревни. Бумага помялась, намокла от дождя, росы и кофе, но Поль в конце концов собрал более четырехсот подписей. Однако мэра это не убедило. Он явно был на стороне господина Мореля и раболепно лизал ему пятки, Полю его поведение казалось омерзительным. Тогда молодой человек сделал заявление в прессе: сообщил, что собирается приковать себя к дереву цепью. В этом намерении его поддержало еще двое жителей деревни: почтенная дама Виолетт Седирон, которой стукнуло уже восемьдесят восемь, и Роже Дюран, ровесник Поля, так же, как и он, большой любитель природы. Этот мятеж наделал много шума. Прибыв на грузовиках со своими электропилами, дровосеки застали привязанных к дереву троих одержимых. Когда на место была вызвана полиция, к мятежной троице подтянулись и другие жители деревни. Из местной газеты прислали фотографа. Протестующим приносили воду и еду. Все скандировали: «Спасите наше дерево! Спасите наше дерево!» Это был чудесный, просто волшебный момент, вспоминал Поль, и лицо его озарялось. Момент стал еще чудеснее, когда господин Морель пообещал лишь подрезать дерево и поклялся никогда его не рубить.

На прикроватном столике завибрировал телефон, и Линден подскочил. Мать не обратила на звонок никакого внимания. Телефон зазвонил снова. Линден потянулся к трубке: возможно, это из больницы? Высветившееся на экране имя было ему смутно знакомо: ДжефВДХ. Линден внезапно вспомнил: Джеффри ван дер Хаген, так звали бывшего жениха матери, еще до Поля. Несколько лет назад он приезжал в Венозан с женой и дочерьми. Сияющая улыбка, благопристойная внешность, безупречно ровный пробор. Довольно занудный, но симпатичный. Пока Линден раздумывал, стоит ли отвечать, в дверь постучали. Врач. Линден отложил телефон и пошел открывать.

Врач осмотрел мать и уверенно объявил, что это тяжелый грипп и, возможно, он продлится неделю. Делать особо ничего не надо, просто принимать парацетамол, чтобы сбить температуру, и лежать. Когда врач ушел, Линден позвонил Тилье и все передал. Кому-то из них нужно пойти в аптеку. Тилья сказала, что сейчас придет, она только что вышла из душа. Линден воспользовался паузой, чтобы аннулировать билеты на поезд и на самолет, это заняло некоторое время. Повесив трубку, он задумался, может, стоит предупредить тетю Мари? Отец никогда не был особо близок со своей единственной сестрой. Линден решил дождаться окончательного вердикта доктора Ивон. Он посмотрел на часы, ему не терпелось вернуться в больницу. Ему хотелось отправиться туда прямо сейчас, но он понимал, что не сможет увидеть Поля, надо было потерпеть. Доверив Лоран заботам Тильи, он вернулся к себе в номер и послал сообщение Рашель Йелланд, вкратце объяснив ситуацию. На вторник была назначена важная съемка – портрет какого-то политика в Массачусетсе. Придется перенести сеанс или пусть Рашель наймет другого фотографа. Линдену было на это наплевать, совершенно наплевать. Странно. До сих пор работа была для него важнее всего. А сейчас нет.

В больницу возвращаться было еще рано, но оставаться в номере он больше не мог. Не сидеть же перед телевизором и смотреть, как все поднимается и поднимается Сена. Схватив пальто, Линден вышел из гостиницы. Дождь шел не переставая, казалось, он не закончится никогда. У него не было ни зонта, ни шляпы, и волосы сразу же намокли. Дойдя до Данфер-Рошро, он удивился, почему на площади с огромной статуей льва Бартольди совсем нет народу, и только потом вспомнил, что сейчас утро воскресенья. Линден сел в кафе на углу улицы Дагер, заказал горячий шоколад. В кафе тоже было малолюдно, и он наслаждался тишиной и покоем. Попросив у официанта код вай-фая, Линден подключился к интернету, стал искать в Гугле «инсульт» и вскоре пожалел об этом. Чем больше он читал, тем больше наполнялся тревогой. Отец когда-нибудь от этого оправится? После приступа многие страдали от тяжелых последствий как физического, так и психологического плана, порой непоправимых. Эта мысль была ему невыносима. В каком состоянии он найдет отца? Он осознавал, что просто боится войти сейчас в больничную палату. Он должен сделать это сам, не рассчитывая на поддержку матери и сестры. И Саши. Это испытание он должен пройти один. Должен скрыть от отца свой страх. Ведь родители так и делают, да? Они защищают своих детей и никогда не показывают им своей тревоги. У Линдена перед глазами возник отец, ударом лопаты убивающий гадюку на террасе в Венозане, когда та пыталась проникнуть в дом. Казалось, Поль совершенно спокоен и прекрасно собой владеет, но Линден заметил, что руки его дрожат. Позже он узнал, что отец ненавидит змей, но никогда не показывал своего страха. И сейчас у постели отца Линден должен быть таким же: спокойным и уверенным.

[5] Мордовник обыкновенный (лат.).

[6] Газания блестящая (лат.).

[7] Саркококка спутанная (лат.).