Часовой дождя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Ну, дружище, что дальше-то?

Колин сделал знак бармену. Линден добродушно пожал плечами: колу. Колин тоже пожал плечами и заказал «Френч 75»: здесь его прекрасно делают, просто идеальные пропорции джина и шампанского. Линден, ты уверен, что не будешь? Линден покачал головой. Я думал, ты больше не пьешь, – громко заметил он. Они никогда в открытую не обсуждали эту проблему, даже после того дня рождения Лоран. Его всегда что-то останавливало, может, природная вежливость, может, неловкость, а может, просто не хватало смелости. Колин поднял на Линдена свои светло-голубые глаза, смерил его взглядом, обнажил зубы в волчьем оскале. Что, супружница уже нажаловалась? Наверняка бесится, поэтому и не берет трубку. Идиотка. Линден не ответил и какое-то время пристально смотрел на него. Колин проглотил свой коктейль одним залпом, облизнулся, быстро заказал еще один. Насмешливо хлопнул Линдена по плечу. Да расслабься ты, я в любую минуту могу остановиться, ты что, не веришь? Вот прямо «раз» – и остановился, – добавил он, щелкнув пальцами под носом у Линдена. Наверное, Тилья наговорила, вот чертова зануда. Ему это надо, так он отвлекается от проблем, снимает стресс, так легче терпеть эту шайку кретинов, всех эти болванов, ни черта не понимающих в живописи. Вроде родителей Линдена, они ведь презирают его в глубине души. А когда он выпивает, то ему плевать, что приходится пресмыкаться, он вообще перестает все чувствовать, делает свою работу, и все. Линден вообще представляет себе, что значит заниматься искусством? Все эти интриги, козни, прессинг? Да, несомненно, это очень возбуждает, когда производишь оценку имущества какого-нибудь старого замшелого лорда и обнаруживаешь, что оно стоит тысячи фунтов, но такое бывает редко. В основном приходится рыться во всяком старье, а потом любезно сообщать владельцу, что его добро и гроша ломаного не стоит; а эти владельцы еще и набрасываются на тебя, могут даже за дверь вышвырнуть. Ничего удивительного, что потом надо снимать стресс в ближайшем пабе. Так ведь не каждый вечер. И вообще, все пьют: там стаканчик, тут стаканчик. И никакой трагедии в этом нет. Кому от этого плохо? Жену он не бьет. Да и не так часто он напивается. Он следит, чтобы все выглядело пристойно. Всегда хорошо одет, выбрит, и перегаром не несет. Мятную пастилку в рот – и все в порядке. Тилья слишком все драматизирует. Поль и Лоран тоже, они вообще считают его бездельником. Да уж, первая жена была не такой занудой. Ну да ладно, они что, будут обсуждать его семейную жизнь? Он здесь из-за Поля. И не важно, что сам Поль о нем думает. Как только Колин получил в воскресенье сообщение от Тильи, то сразу решил приехать. Раз пять набирал ее номер, пока она не соблаговолила взять эту чертову трубку. Потом прыгнул в «Евростар», не предупредив жену. Она-то велела ему оставаться в Лондоне, запретила приезжать – вот наглость, а! Ну, вышел на Северном вокзале, подождал такси под этим проклятым дождем и сразу же отправился в гостиницу. Прождал черт знает сколько, уже со скуки сдох, а она так и не спустилась. Наверное, сказала портье, что отдыхает. Отдыхает она, как же! Просто злится на него. А билеты достать – это была целая история, пришлось доказывать, что он не турист, а едет по семейным делам. Слава богу, у него есть друзья, которые согласились принять его на несколько ночей. Он живет в квартале Терн, который вроде не пострадал. Ну так как Поль? Что вообще происходит? Линден может ему объяснить?

В зале звучал джаз, на его вкус громковато. Линден сообщил Колину то, что знал сам. Впрочем, не все. О завтрашней эвакуации больницы он не сказал ничего. Не хватало еще, чтобы зять путался под ногами. Колин слушал, время от времени качая головой, скривился, услышав про пневмонию у Лоран, затем заказал бутылку шабли, пил вино стакан за стаканом, будто это минеральная вода. Руки его начинали трястись, а речь путалась. Чем больше он пил, тем становился болтливей, и остановить его не было никакой возможности. Линдену пришлось выслушивать очередной пьяный монолог. Колин, по своему обыкновению, жаловался на семейную жизнь. Линдену казалось, будто он находится в супружеской спальне. Он почти видел зеленые с золотым обои, белоснежный ковер, покрывало с цветочным орнаментом на кровати – комнату во всех подробностях. По словам Колина, Тилья была фригидна, как сурок в зимней спячке. Ложась в постель, она тут же сворачивалась клубком и начинала храпеть. Она отказывалась понимать, что у мужа есть свои потребности, ну да, как у любого мужчины. Ну и что, что ему под шестьдесят, ему никакая виагра не нужна, у него всегда стоит. И словно чтобы доказать свою мужскую силу, Колин поднял руку и сжал ладонь в кулаке. В бар вошли две молодые женщины в мокрых от дождя плащах. Навалившись на стойку, Колин разглядывал их с похотливой улыбкой. Парижаночки как раз в его вкусе. Вот та, темненькая, вроде ничего, да? Очень даже сексуальная. Хлопнув Линдена по плечу, отчего тот подпрыгнул, Колин расхохотался. Черт, да он забыл! Линдену плевать на них, девицы – это вообще не для него. Он к ним равнодушен, да? Линден смотрел на зятя, согнувшегося пополам от смеха. Словно смахивая выступившие слезы, Колин вытер ладонью красные щеки. Нет, надо пояснить, он ничего против Линдена не имеет, и вообще против гомиков, просто как это так: мужчину не привлекает женщина. Серьезно, это выше его понимания. Вот он видит сиськи – и что, ничего? Бред какой-то. Ведь когда мужчина хочет женщину, он и чувствует себя мужчиной. Колин говорил достаточно громко, и все, кто находился в баре, его слышали. Сколько еще Линден сможет изображать безразличие и сидеть с этой приклеенной улыбкой? А тот все не унимался. Как это, наверное, странно – быть педиком? Он бы точно не хотел. Слава богу, его сыновья не такие! Лучше бы его сын сидел в инвалидном кресле, чем был гомосексуалистом. Да ладно, он шутит. Ты что, шуток не понимаешь? Чем сидеть с такой мордой, лучше бы развивал чувство юмора.

– Ты заткнешься когда-нибудь?

Колин пришел в состояние крайнего изумления, уставился на Линдена красными глазами и расхохотался так, что чуть было не свалился с табурета. А, надо же, не боится! Линден Мальгард наконец вышел из себя, а то изображал тут пижона: такой благовоспитанный, одет всегда с иголочки, ездит по всему миру и снимает кинозвезд и политиков. А он не прост. Потрясающе, выходит, Линден не такой уж лицемерный пижон, каким хочет казаться. Какое открытие – за это надо выпить! Крайне уставший от всего этого бреда, Линден бросил на стойку несколько купюр и направился к двери, с облегчением оставив за спиной бар, Колина и его пьяную болтовню. И даже дождь ему не мешал, он подставил пылающие щеки его ледяным струям.

По улице Деламбр Линден дошел до бульвара, перешел на противоположный тротуар, остановился возле кафе «Селект». Он давно уже здесь не был. Нашел столик, заказал бокал бордо и сэндвич. Потом послал эсэмэску сестре, чтобы предупредить, что ее муж в Париже, в «Розбюд», совсем рядом. Но сообщить, в каком тот состоянии, Линден не решился. Тилья ответила: да, знаю, портье сказал, что Колин ее спрашивал. Видеть его она не хочет, во всяком случае не сейчас. Может, завтра утром. Они с Мистраль поужинают в комнате Лоран. Он к ним присоединится? Нет, он перекусит тут неподалеку, ответит на несколько писем и пойдет отдыхать. Завтра ведь надо рано вставать, она не забыла, завтра эвакуация? Так что задерживаться он здесь не будет.

Линден осмотрелся, ему нравился этот всегда многолюдный зал с отделкой из желтоватого искусственного мрамора, с лепными орнаментами, столиками с квадратными деревянными столешницами, потемневшими от времени. Постоянные клиенты обычно располагались в баре, напротив стойки со множеством разноцветных бутылок, громоздившихся друг над другом. Здесь он обычно встречался с Кэндис, когда жил на улице Брока. Он словно опять увидел, как она стремительно входит в своем черном габардиновом пальто, и лицо ее озаряется радостью: она его заметила. Кир для нее, бокал сент-эмильона для него. У него очень мало фотографий Кэнди, она ненавидела, когда ее фотографируют. После теткиной смерти он разобрал ее бумаги и собрал все ее изображения, хотя видеть дорогие черты было для него настоящим мучением. Любимой его фотографией была та, где она на кухне: утреннее солнце врывается в окно, свет пронизывает волосы, над чашкой горячего чая поднимается легкий пар. Она в красном кимоно, а в руках – раскрытая книга. Он незаметно подкрался и сделал эту фотографию в тот самый момент, когда она, услышав скрип половиц, подняла на него удивленный взгляд. Ее смерть до сих пор причиняет ему боль, и это двойное бремя – боли и вины – он обречен носить всегда. Придя сегодня вечером сюда, он словно оживил ее и воскресил в памяти счастливые годы их совместной жизни. Возможно, его тетя и Саша те люди, что знали и понимали его лучше всех. Его всегда печалит мысль о том, что Саша и Кэндис не успели познакомиться.

Завибрировал телефон: Ориэль интересовалась новостями. Он обратил внимание, что так и не ответил на ее эсэмэску, присланную вчера утром. Он набрал ее номер, и она сразу же ответила. Да, он все еще в Париже. У отца в субботу вечером случился инсульт прямо во время праздничного ужина, он в больнице Помпиду, которую завтра утром будут эвакуировать из-за наводнения. Врачи ничего определенного не говорят. Ориэль была потрясена: она надеется, что с отцом все будет в порядке, а история с эвакуацией – это просто ужас. А звонила она ему по делу. Завтра во второй половине дня они с ее приятелем Матье, который работает в мэрии, отправляются на катере осматривать Пятнадцатый округ, затопленный водой, а именно квартал Жавель. Ей удалось получить пропуск и бейдж для Линдена, у него будет место на катере, и он сможет поснимать. Встреча в два часа на площади Камброн. Как ему это предложение? Да, любопытно будет посмотреть. Это будет зависеть от состояния отца, но, вообще-то, он бы охотно поехал, спасибо. Он знает, что некоторые улицы уже скрылись под водой? Он видел по телевизору, но в реальности впечатление, конечно, совсем другое. Завтра созвонимся, сказала она. Ты такого не видел, это нечто.

Разговор длился несколько минут. Потягивая вино, он краем глаза наблюдал за молодым человеком на банкетке напротив, в другом углу зала. Лет двадцать пять – тридцать, светлая кожа, короткие черные волосы и огромные очки в черепаховой оправе. Его темные глаза пристально наблюдали за Линденом. Линден физически ощущал этот взгляд, словно поток тепла, ласкающий кожу. Когда он дал отбой, молодой человек по-прежнему смотрел на него, и теперь на красиво очерченных губах играла легкая улыбка. Линден отвел взгляд и уставился в экран телефона. Это такая волнующая игра. Ему случалось в нее играть, но еще до того, как в его жизни появился Саша. Приключения на один вечер, мучительные отголоски юности, это ему не нужно. Он не поддастся искушению и больше не будет смотреть в ту сторону. Через какое-то время молодой человек поднялся, натянул пальто, не глядя на Линдена. Проходя мимо его столика с наигранным равнодушием, он быстро положил листок бумаги и, не оборачиваясь, скрылся за дверью. На листке было имя и номер телефона. Он смял записку и написал эсэмэску Саше: «Меня только что пытался подцепить один хорошенький мальчик».

Саша ответил сразу же.

«И ЧТО??»

«И ничего. Мне тебя не хватает. Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой. Я не смогу пережить все это без тебя. Я не вынесу: дождливый затопленный Париж, семейные проблемы, а тебя рядом нет».

Через секунду Саша перезвонил, и, едва услышав его голос, Линден почувствовал облегчение и радость.

Пять

Очень многие подробности того дня я забыл. Зато другие помню четко, даже очень. Мы перекусили, и она салфеткой вытерла мне губы. И сказала, что у меня красивые глаза. Что когда я вырасту, женщины будут в меня влюбляться, потому что глаза у меня невероятно синие. Я покраснел от ее комплимента, но преисполнился гордости и счастья. Я чувствовал к ней такую любовь, на какую только был способен четырехлетний ребенок, и вырасти – это последнее, чего мне хотелось.

Эти прогулки были лучшими событиями моего лета. Я уже начинал забывать о дедушкиной смерти. И мне было все равно, что мать ждет еще одного ребенка. Сюзанна – это единственное, что было для меня важно. Мои дни с Сюзанной.

Мы часто играли в прятки. Мы не заходили дальше последних деревьев. Это была наша граница.

Но деревья росли так тесно и листва была такой густой, что пространство под ветвями казалось зеленым лабиринтом, в котором легко можно было затеряться. За каким деревом спряталась Сюзанна? У меня не получалось угадать. Это была моя любимая игра. Я скользил от ствола к стволу, а она окликала меня. А когда прятался я, то просто ликовал, если ей долго не удавалось меня отыскать и она начинала беспокоиться. Я ждал, затаив дыхание, и когда она звала меня по имени, по спине струился холодок.

Я ждал до последней минуты, пока в ее голосе не появлялось отчаяние и она не пугалась всерьез, и тогда с громким воплем выпрыгивал из-за дерева, как чертик из табакерки. Она радостно вскрикивала и бросалась ко мне.

Это было такое счастье – когда она изо всех сил прижимала меня к себе, не по-настоящему ругая, и я чувствовал ее кожу очень близко, а она гладила мои волосы.

В тот день, когда это случилось, был мой черед прятаться.

Я выбрал самое толстое дерево в середине рощи, старое, с огромным стволом. Помню, что закрыл глаза и услышал, как она считает до двадцати.

И больше ничего.

Во вторник утром Линден рано позавтракал в кафе на площади Эдгара Кине, прежде чем отправиться в больницу. На улице было еще совсем темно, и нескончаемый дождь лил как из ведра. Он смотрел на большой экран над барной стойкой. Вода уже залила половину города. Тысячи парижан остались без электричества, без отопления и телефонной связи. Семьи с маленькими детьми и пожилых людей размещали в церквях, театрах, концертных залах, потому что в школах уже не было места. Красный Крест настойчиво взывал о помощи, армия прислала дополнительные войска. На правительство обрушился огонь критики, но, похоже, адекватных решений не было ни у кого, ни у одной партии, несмотря на нападки со всех сторон. И в довершение всего резко похолодало. Бензин выдавался нормированно, но самой серьезной проблемой оказался сбор мусора с затопленных улиц. Заводы по переработке тоже были залиты водой. По улицам сновали эвакуаторы и убирали с улиц припаркованные автомобили, отвозя их на стоянки за городом, которым еще не угрожало наводнение. Почти во всех районах города движение транспорта было остановлено, школы и университеты закрыты. Факультет Жюсье, что возле самой Сены, выглядел как после бомбардировки. Вертолетная площадка в Исси-ле-Мулино по ту сторону бульвара Периферик была скрыта под метровой толщей воды. Национальная библиотека на набережной Франсуа Мориака вела неравную битву с рекой. А ненасытная вода все продолжала подниматься. Если наводнение не прекратится, парижанам следует готовиться к худшему. Около миллиона жителей это коснется напрямую. Будет нанесен ущерб как квартирам, так и нежилым помещениям: подвалам, погребам, подземным парковкам, складам. Линден, а вместе с ним и другие посетители кафе с угрюмым спокойствием слушали новости. На экране телевизора женщина-историк лет пятидесяти объясняла, что в 1910 году образ жизни был совсем другой. Население в такой степени не зависело от транспорта и средств связи. Конным повозкам и фиакрам наводнение было не страшно, чего нельзя сказать про автомобили, ведь моторы боятся сырости. Тогда, в начале века, большинство парижан использовали керосиновые лампы и спиртовые горелки, а в домах имелось печное отопление. Поэтому последствия крупного наводнения оказались не такими плачевными. Теперь же, в мире электричества и высоких технологий, ситуация совсем другая. Столетие назад люди гораздо больше помогали друг другу, – объясняла историк, – они заботились о соседях, следили, чтобы каждый находился в тепле и безопасности. Тогда существовала настоящая солидарность, а сейчас, в нашем современном эгоистичном мире, ситуация совсем другая.

Добравшись до площади Балар, Линден удивился тому, сколько на улице воды, гораздо больше, чем накануне. Здание больницы казалось островом посреди огромной черной лагуны. Фонари погасли. Прожекторы, установленные на военных грузовиках, своими резкими слепящими лучами буравили поверхность все поднимающейся воды. Застекленный фасад больницы с пробивающимися изнутри слабыми синеватыми бликами аварийного освещения казался каким-то призрачным. При виде десятков военных, дислоцированных в затопленных секторах, ощущение тревоги лишь усиливалось. К единственному входу в здание вели металлические мостки. Линден встал в длинную очередь под дождем, казалось, она не кончится никогда. Некоторых у самого входа патруль разворачивал обратно, но на этой неустойчивой конструкции два человека могли разойтись с большим трудом. Какая-то женщина чуть не соскользнула в воду, но ее в последнюю секунду подхватил солдат в водонепроницаемом комбинезоне. Линдена попросили предъявить документ, подтверждающий эвакуацию отца, а когда он ответил, что никакого документа ему не давали, офицер заявил, что не может его пропустить. Нет документа, нет пропуска. Обычно в подобного рода ситуациях Линдену удавалось сохранять спокойствие. Он никогда не повышал голоса. Если кто в семье и отличался дурным характером, то уж точно не он. Но этим утром, столкнувшись с грубым поведением военного, он вышел из себя, он сам себя не узнавал. Эмоции хлестали через край, он даже не пытался сдержаться, ярость рвалась из него, словно языки пламени из костра. Черт возьми, да что здесь происходит? У отца инсульт, он может умереть, его должны перевезти в другую больницу, никто не предупредил, что нужна эта проклятая бумажка, так теперь его не пустят? Он правильно понял? Линден редко пользовался таким средством давления, как собственный рост, обычно ему было неудобно, что он возвышается надо всеми. Но сегодня внушительная комплекция и гневный голос сделали свое дело: охранник отступил и пропустил его. После этого приступа ярости Линден чувствовал в груди щемящую тоску и опустошение, как будто из него выкачали все силы.

Зрелище, представшее перед ним, когда он оказался в просторном холле больницы, повергло его в шок: на полу колыхалась масса какой-то грязной болотистой жижи, вода плескала о стены, а на маслянистой поверхности болтался мусор – пластиковые бутылки, обрывки газет, пакеты из супермаркета. Линдену удалось отыскать сухое место на импровизированном настиле из деревянных подпорок и досок. Бултыхаясь в илистом месиве, доходившем им до пояса, солдаты с лампами на лбу вручную передвигали надувные лодки. Время от времени какой-то человек выкрикивал имена. Запах гнили чувствовался сильнее, чем вчера, к нему прибавился еще один: вонь от прорвавшейся канализации. Стоя на шатком помосте среди других посетителей, Линден чувствовал, как растет его тревога. Ожидание было невыносимо. В окна робкими отсветами просачивался серый рассвет. Двое мужчин переругивались, толкая друг друга локтями, а стоящая рядом женщина умоляла их перестать. Кто-то из толпы велел ей заткнуться. Еще одна женщина расплакалась, и никто не стал ее утешать. Солдат предупредил охранников на входе: больше никого не пускать, иначе помост не выдержит. Внизу лестницы, которая еще не была затоплена, бригада врачей перегружала больных с носилок в лодки, это оказалось делом долгим и непростым. С теми, кто находился в креслах-каталках, было проще. Молодая женщина рядом с Линденом то и дело икала, закрыв лицо руками, – нервная реакция на стресс. Линдена это безумно раздражало, и он едва сдерживался, чтобы не накричать на нее. Он не мог отвести глаз от лестницы: одно неловкое движение, и пациент окажется в грязной воде.

Несмотря на шум вокруг, Линдену удалось расслышать имя «Поль Мальгард», и он взмахнул рукой. Какой-то врач подал ему знак, и он узнал доктора Брюнеля. Как они спустят Поля с лестницы и положат в лодку? А еще этот дождь. Линден увидел, как четверо мужчин с трудом несут носилки. Отца с кислородной маской на лице и капельницей положили внутрь какой-то хитроумной конструкции, похожей на стеклянный саркофаг. Наверное, все это сооружение весило не меньше тонны. Затаив дыхание, он смотрел, как носильщики осторожно, сантиметр за сантиметром наклоняют кессон, потом кладут его в лодку с помощью трех военных, стоящих по пояс в воде. Это заняло не менее двадцати минут. Когда все закончилось, Линден с облегчением вздохнул. Ему велели забраться в большую шлюпку, которая будет сопровождать отца. Люди, стоящие на платформе, заворчали: а они как же? Почему их больными не занимаются? Почему он, а не они? Они ждут уже давно, а этот тип едва пришел, и вот пожалуйста. Это несправедливо! Линден схватил протянутую ему руку и поднялся на борт.

«Не обращайте внимания, – процедил сквозь зубы доктор Брюнель, стоя рядом с ним, – вашего отца надо было перевезти в первую очередь. А они зря волнуются, мы займемся всеми. Вы готовы к дождю? А к журналистам?» – язвительно добавил он.

Военный навалился на весла, и едва шлюпка отплыла от здания, на них обрушилась стена дождя. Сотни людей, стоя на металлических мостках, снимали происходящее фотоаппаратами и кинокамерами. Полиция пыталась сдерживать толпу журналистов. Некоторые, заметив на борту врача в белом халате, закричали, привлекая его внимание. Доктор Брюнель пояснил, что многие критикуют эту запоздалую эвакуацию. Но никто же не знал, что Сена будет подниматься так быстро. Линден в курсе, что сейчас она поднимается на три сантиметра в час? Все дружно ругают Дирекцию государственных больничных учреждений. Линден увидел перед собой лодку с отцом: военные тащили ее к твердой земле, которая начиналась за бульваром Виктор. Выйдя на балкон или свесившись из окон, зеваки наблюдали за этой странной процессией. Ему очень хотелось поснимать, но фотоаппарата с собой не было.

Ближе к площади Порт-де-Версаль воды стало заметно меньше, и они смогли выйти на тротуар. Выстроившись в ряд, стояли машины скорой помощи, и возле каждой из них под зонтами ждали врачи и медсестры. Доктор Брюнель проворно пробирался сквозь толпу, а Линден следовал за ним. Шестеро пожарных подняли стеклянный саркофаг и перенесли Поля в медицинский фургон. Глаза отца были по-прежнему закрыты, в утреннем свете кожа казалась особенно бледной. Доктор Брюнель поздоровался с врачами и медсестрами, что-то у них спросил, и те закивали: да, все они работают у профессора Мажерана, они готовы отвезти больного в больницу Кошен. Доктор Брюнель повернулся к Линдену, представил его. Линден забрался в машину, где стояли носилки с отцом. Улыбаясь, врач протянул ему руку; он счастлив позаботиться о Поле Мальгарде и искренне надеется, что с ним будет все в порядке. Линден может не сомневаться: отец в надежных руках. Когда пикап с отцом и сыном на борту тронулся с места, доктор Брюнель вскинул руку в прощальном жесте и ушел. «Скорая помощь» направилась по улице Реймона Лоссерана, потом через площадь Данфер-Рошро. На улицах возле кафе стояли длинные очереди. Линден догадался: люди ищут, где бы подзарядить мобильники. Впервые он видел собственными глазами, какой ущерб нанесло наводнение половине Парижа. До этого только по телевизору: там показывали, как несчастные семьи входят в свои квартиры, превратившиеся в грязные свалки.