Часовой дождя: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В последние несколько недель он работал без остановки, усталость накапливалась, он ощущал ее плечами, шеей, мышцы были напряжены и болели. Ему не хватало горячих и ловких Сашиных рук, которые так ловко массировали его и прогоняли усталость. Впрочем, это не единственное, чего ему сейчас не хватало, было еще столько всего. Кстати, самое время составить опись, подумал он, вытягиваясь на кровати: ему недостает Сашиного чувства юмора, улыбки, смеха, глаз, которые казались то каштановыми, то зеленоватыми в зависимости от освещения, умения потрясающе готовить, этого волшебного запаха под скулами… любви к опере, особенно к «Травиате», чувственности и какого-то особого магнетизма. Они с Сашей слишком мало времени провели в Париже, – подумал он. Их история началась в Нью-Йорке в 2013 году.

И все-таки Париж был особенно дорог Линдену. С этим городом у него свои отношения, а сокровенные воспоминания – о любви, о тоске, об удовольствиях – связывали его с ним, как двоих людей может связывать общая тайна, сладкая и горькая одновременно, он часто думал о тех двенадцати годах, что провел здесь, с 1997-го по 2009-й. Он словно вновь видел себя, как, тщедушный, неуклюжий, патологически застенчивый, стоит перед дверью Кэндис со своим рюкзаком и радуется тому, что он здесь, далеко от Севраля, от родителей, от Венозана. Черт возьми! Да что он вообще вздумал? Уехать из дома? – возмущалась мать. Куда он собрался, что будет делать? Отметки у него так себе, а учительница английского вообще написала в его дневнике, что он ведет себя «вызывающе». Выслушивая причитания матери, Линден понимал, что все равно никогда не сможет объяснить, каким чужим он себя здесь чувствует, чужим во всех отношениях. Ну да, он был чужим даже в родном городе, чужим, потому что его мать – американка, так и не избавившаяся от своего акцента, он тоже наполовину американец, и в школе ему напоминали об этом каждый божий день, хотя отец его принадлежал к старинному семейству, давно обосновавшемуся в Севрале, а прадед, Морис Мальгард, сколотивший состояние на картонажных фабриках, обеспечил несколько поколений своих потомков, выстроив в начале двадцатого века Венозан, особняк в стиле тосканской виллы. Что же до училки, этой вечно недовольной мадам Казо, как он мог объяснить родителям, что она просто бесится из-за его безупречного английского, который лишь подчеркивал ее собственный чудовищный акцент? Нет, он не мог признаться, как ему плохо в школе, где никому нельзя довериться, он словно прилетел с другой планеты, а дети интуитивно чувствовали эту непохожесть и отвергали его. Он не мог с ними общаться, и это делало его несчастным. Проблемы обострились, когда он стал подростком, он резко вырос, а его одноклассники почувствовали себя униженными. Напрасно он твердил матери, что они обзывают его «американцем», это обостряло его страдания, но, с другой стороны, вызывало возмущение – он ведь родился в той же клинике, что и большинство из них. Они давали ему и другие клички, осыпали оскорблениями. Он чувствовал себя изгоем, отверженным. Хуже всего было, когда мать приезжала за ним на старом грузовичке с прицепом, в своем коротком джинсовом платье и ковбойской шляпе, и каждый из них, и мальчишки, и девчонки, неотрывно пялились на нее. Это была самая красивая женщина, которую они когда-либо видели: с соблазнительными формами, чувственная, медноволосая – само очарование. Единственным человеком, который понимал его каждодневные мучения, была Тилья. Когда он принял решение уехать, она горячо защищала его перед негодующими родителями: в конце концов, черт возьми, почему бы Линдену не поступить в какой-нибудь парижский лицей? Пусть несколько лет поживет у тетки! В чем, собственно, проблема, нельзя быть такими ретроградами, что за маразм! Линдену в мае будет шестнадцать, перейти в другой лицей в середине учебного года – ну и ничего особенного, такое бывает! Линдену нужна свобода, пусть набирается опыта, узнает другие края, они что, сами этого не понимают? Родители долго молчали, потом переглянулись, потом пристально посмотрели на него, и Поль пожал плечами. Ну, если Линден и вправду этого хочет, они мешать не будут. Лоран добавила, что сейчас позвонит Кэндис, пусть выяснит, как перевестись в другой лицей. Линден посмотрел на сестру с нескрываемым восхищением, а она в ответ подмигнула ему и пальцами показала знак V: победа! Подумать только, его прежние одноклассники по лицею в Севрале, которые тогда обзывали его и издевались, сейчас слетелись на его страницу в Фейсбуке и «лайкают» любой пост! Некоторых из них он даже встречал на своих выставках, они заискивали перед ним, панибратски хлопали по плечу и утверждали, будто всегда знали, что он станет знаменитостью.

Его тетка Кэндис жила в доме номер 1 на углу улиц де л’Эглиз и Сен-Шарль, в Пятнадцатом округе. Оживленная, шумная улица Сен-Шарль тянулась на юг от улицы Федерасьон до площади Балар. Квартал самый обыкновенный, ничего примечательного, но Линдену было наплевать. Приехав сюда холодным мартовским утром 1997 года, он наконец почувствовал себя свободным. Стоя на балконе солнечной квартиры Кэндис на седьмом этаже, вцепившись руками в перила, он в полной эйфории разглядывал улицу. Он вновь увидел себя, стоящего на балконе, как капитан у штурвала корабля, а Париж-искуситель расстилался у его ног, лаская слух, словно музыкой, рычанием автомобильных моторов. Родители и безмятежный Венозан с его понятными, простыми радостями казались теперь такими далекими. Все прочее не имело значения: ни этот неудобный раскладной диван в проходной комнате, ни бурная личная жизнь моложавой тетки, ни новые лица в лицее на бульваре Пастера. Он не испытывал ностальгии, вспоминая весну в Венозане, вишни, горделиво тянувшие к небу цветущие ветки, извещая о приходе теплых дней, прохладный воздух и аромат лаванды, который приносил неумолимый мистраль. Он не сожалел о птичьем гомоне, о чудесном запахе кроваво-красных роз под окном, о расстилающихся до горизонта полях лаванды с одиноко стоящими деревьями: смоковницы, темно-зеленые кипарисы, серебристые оливы. Он вообще не сожалел ни о чем из того, что оставил в Венозане. Даже об отцовском дендрарии, который так любил ребенком. Свою новую парижскую жизнь он принял сразу и безоговорочно. В этом лицее он стал своим, впервые в жизни его приняли. Никто не подозревал, что он деревенщина, простой мальчишка, который не боится насекомых, даже скорпионов, притаившихся в щелях каменной стены, мальчишка, который разбирается в силе и направлении ветра, знает, как правильно вести себя в бурю, а еще знает латинские названия деревьев, никто не подозревал, что он рос вместе с орлами, косулями, кабанами. Одноклассники считали его «крутым»: он так виртуозно употреблял американские ругательства, к тому же имел легкий южный акцент. Они не издевались над его именем, и плевать им было на то, кто его отец. Его приглашали на вечеринки, и девчонки грезили о его синих глазах и широкой улыбке. Его даже считали красивым. Здесь он не был чужим.

Резко зазвонил телефон на прикроватном столике, и Линден подскочил от неожиданности. Звонила девушка-портье, чтобы сообщить: приехали родители. Господин Мальгард желает спуститься? Он ответил, да, сейчас спустится. Он быстро скинул халат и схватил какую-то одежду в шкафу. Несколько мгновений спустя он вышел из комнаты и, не вызывая лифта, стал быстро спускаться по лестнице. Родители уже сидели в холле, и, увидев их, Линден испытал настоящий шок: какой у отца изможденный вид. Поль словно обмяк в кресле, опершись подбородком на ладонь, кожа была какой-то помятой и ненормально бледной. Темная куртка еще больше подчеркивала эту бледность и болезненную худобу.

– Мальчик мой, вот и ты! – воскликнула мать своим хрипловатым теплым голосом.

Она сжала его в объятиях, затем чуть отодвинулась, чтобы как следует рассмотреть, и он тоже смотрел на нее; в свои шестьдесят один она была по-прежнему великолепна – стройная и длинноногая, в сапожках и куртке на меху, светлые, пепельного оттенка волосы собраны на затылке. Морщинки и припухлости под глазами едва наметились и ничуть не вредили ее красоте, черты лица были по-прежнему правильными, нос с едва заметной горбинкой, который, кстати сказать, он унаследовал от нее, полные губы, голубые миндалевидные глаза под густыми темными бровями. Она, как всегда, обошлась без макияжа и, как всегда, все головы поворачивались ей вслед. Он наклонился обнять молчаливого отца, затем с недоуменным видом обернулся к Лоран. Да, Поль сейчас не в лучшей форме, – подтвердила она, понизив голос, – наверное, простудился. Немного отдохнет, примет горячую ванну, и все будет в порядке. Появившаяся из лифта Тилья бросилась обнимать родителей. Обеспокоенная состоянием отца, на которое, разумеется, тут же обратила внимание, она присела на корточки рядом с его креслом; он с трудом поднял веки и что-то пробормотал про головную боль. Так, может, он сразу поднимется в номер и приляжет? Дождь такой, что все равно не выйдешь, да и не хочется никому, пусть пока полежит. Лоран попросила портье отнести багаж в номер. Линден услышал, как она объясняет: муж немного устал, можно ли попросить чашку чаю и что-нибудь перекусить? Прожив столько лет во Франции, по-французски она по-прежнему говорила медленно и неуверенно. Но это только добавляло ей шарма, и портье уже была ею очарована. Когда родители поднялись, он обернулся к сестре.

– Отец неважно выглядит! Такой бледный, – прошептал он.

Тилья лишь кивнула, она тоже была очень встревожена.

Их отец, такой сильный и крепкий, пышущий здоровьем даже среди зимы, теперь выглядел скрюченным стариком. Эта мысль их потрясла, и они долго не могли прийти в себя, молча сидя бок о бок в холле отеля, а дождь по-прежнему поливал город.

Ближе к вечеру Линден пошел посмотреть, как себя чувствуют родители. Он осторожно постучал в дверь номера 37, мать открыла. На ней были очки для чтения, в руках она держала телефон. За ее спиной он увидел лежащего на кровати отца. Лоран прошептала, что он отдыхает. Учитывая нынешнее состояние Поля, сегодняшний ужин она отменила, в «Ротонде» на бульваре Монпарнас слишком шумно и суетно. Позже она собиралась заказать доставку в номер. Так что вечер у Линдена и Тильи сегодня свободен. Линден сомневался, стоит ли ему ужинать с сестрой. С одной стороны, ему этого хотелось, им всегда было хорошо вместе, но с другой – может, ему стоило воспользоваться свободным вечером и повидаться со старыми друзьями? Пожалуй, он так и сделает, Тилья поймет и не обидится, – объяснил он матери.

Линден на цыпочках обошел кровать и всмотрелся в лицо отца. Оно по-прежнему казалось серым и изможденным.

– С ним все в порядке? – с тревогой спросил он у матери. – Может, лучше вызвать врача?

Мать склонилась над телефоном, пальцы порхали по клавиатуре.

– Да уж, Поль выглядит скверно, но все в порядке, беспокоиться не о чем, пройдет. В последнее время он слишком много работал, впрочем, как обычно, – добавила она, подняв очки на лоб. – Когда какому-нибудь дереву угрожает опасность, пусть даже на другом конце света, Поль отказать не может. С прошлого лета у него не было ни единого дня отдыха. Дома, в Венозане, он не присядет ни на минуту, все время ходит по участку, заботится о своих любимых липах. Уговорить его приехать в Париж было непросто, – добавила она. Они все знали, как он ненавидит город.

Линден совершенно не мог представить себе отца в городе, Поль Мальгард вне природной среды казался неуместным и лишним. В самых далеких, еще детских воспоминаниях Линдена отец размеренным решительным шагом ходил по крутым склонам Венозана вместе со своим верным садовником Ванделером, а за ними по пятам неслись две-три собаки. Руки Поля всегда казались грязными, и Линден, будучи еще совсем маленьким, знал, что эта чернота на руках – не грязь, а земля, смешанная с мелкой пылью, покрывающей кору деревьев. Отец ласкал деревья, словно это были самые привлекательные создания на свете. «Деревья такие же живые, как и люди, – объяснял Поль маленькому сыну, приподнимая его, чтобы он тоже мог погладить шероховатую бугорчатую поверхность. – Деревья должны бороться за жизнь, – говорил отец, – постоянно, ежеминутно: чтобы у них была вода, свет, достаточно пространства, чтобы защититься от жары, холода, засухи, вредителей; еще они должны научиться противостоять бурям, ведь чем дерево старше, тем сильнее его бьет ветер. Ствол тянется к солнцу, а корни погружены во влажную почву – кажется, у деревьев легкая жизнь, но все не так просто; деревья обладают даром предвидения, они знают, какое сейчас время года, светло сейчас или темно, чувствуют изменения температуры. Они умеют делать огромные запасы влаги, собирают дождевую воду, они обладают силой, которую человек должен уважать. Без деревьев люди были бы ничем», – утверждал отец. Об этом он мог рассуждать до бесконечности, и Линдену не надоедали его рассказы. А ботанические наименования деревьев его просто завораживали: ficus carica, quercus, prunus, olea, platanus… Это латинские названия смоковницы, дуба, сливы, оливкового дерева, платана он запомнил еще в детстве. Не говоря уже о любимой отцом липе: tilia, или по-английски linden, которой они с сестрой были обязаны своими именами. В дендрарии под Венозаном росло пятьдесят величественных лип, посаженных задолго до того, как Морис Мальгард, прадед Поля, построил дом в 1908 году. Именно сюда, как хорошо было известно Линдену, Поль привез Лоран в то знойное лето 1976-го. Она тоже была очарована. Да и как иначе? Переплетенные ветви лип, покрытые густой листвой, нависали прохладными бархатистыми сводами. Когда ты стоял летом под этим роскошным балдахином, возникало ощущение, будто ты погружаешься в зеленоватую светящуюся воду, божественно пахнущую медом, а вокруг, перелетая с цветка на цветок, гудели пчелы.

Глядя на лежащего отца, Линден подумал, что никогда не был в Венозане вместе с Сашей. Саше не довелось увидеть цветущие липы, и вообще, эту часть жизни Линден словно предал забвению. Они уже пять лет вместе, а так и не собрались поехать в Дром. Почему? Может, потому, что отец их никогда не приглашал? Или Линдену самому недоставало смелости туда нагрянуть? Эти мысли промелькнули у него в голове не в первый раз. И как всегда, он постарался их отогнать.

Немного позднее, уже из своей комнаты, он позвонил Саше по скайпу. В Калифорнии было десять утра. Саша в своем офисе, в Пало-Альто. На экране возникло любимое лицо, темные глаза, милая улыбка. Линден рассказал про свой день, про дождь, Сену, про изможденный вид отца. А Саша – про новый проект, про кошек, про погоду в Калифорнии, такую прекрасную, что парижский потоп представляется чем-то нереальным. Попрощавшись с Сашей, Линден задумался о том, что станет делать этим вечером. Он просмотрел контакты в своем телефоне. Впрочем, одно имя он помнил и так, да и в списке его теперь не было. Адриан. Номер его телефона Линден до сих пор знал наизусть, да и адрес тоже не забыл: Париж, Седьмой округ, улица Сюркуф, дом 20, четвертый этаж, дверь направо. Грустно. Больно. Почему некоторые воспоминания не стираются из памяти?

В списке контактов он нашел Ориэль Менар. После нескольких звонков включился автоответчик. Она была фотографом, он встретил ее в 2003 году, когда только получил диплом престижной парижской Школы визуальных коммуникаций. Ориэль, чуть постарше его, была уже опытным фотографом и давала ему весьма полезные профессиональные советы, когда он только начинал. Сейчас она работала в одном французском агентстве и делала портреты писателей. Он собирался уже оставить ей сообщение, но она перезвонила: как хорошо, что он оказался в Париже по семейным делам, она так рада. Они договорились встретиться через полчаса в кафе «Дом» на углу улицы Деламбр и бульвара Монпарнас. Вооружившись зонтом, который ему дали в отеле, обернув шею теплым шарфом, Линден шел по улице под проливным дождем, старательно обходя лужи. Пешеходы, закутанные в плащи, торопились поскорее оказаться в помещении. Проносились машины, колеса с резиновым чавканьем рассекали воду. В кафе, необычно пустом, только какая-то пара в углу, официант с суровым видом объяснил Линдену, что никогда не видел ничего подобного: дождь льет как из ведра, и конца этому не видно… Для кафе просто катастрофа. Надо брать отпуск и убираться к черту из этого города, пока не начался настоящий кошмар, пока река не затопила все вокруг. Линден спросил, он правда думает, что Сена хлынет на город? Официант внимательно посмотрел на него и в свою очередь поинтересовался, вежливо, но не без сарказма, откуда, интересно, месье прибыл, с какой планеты.

– Я из Сан-Франциско, – смущенно признался Линден. – А там, – добавил он, – люди боятся землетрясения, пресловутого «big one» («Большого Землетрясения»), но это не мешает им жить обычной жизнью.

Официант покачал головой:

– Здесь то же самое, парижане живут себе по-прежнему, а дождь не прекращается, прогноз погоды ужасный, Сена может выйти из берегов, как в тысяча девятьсот десятом, и что тогда? Город будет парализован, тысячи людей окажутся без крыши над головой, всякая экономическая деятельность прекратится, и вообще, правительство должно отнестись ко всему этому гораздо серьезнее. Чего они ждут? Почему так осторожничают? Надо действовать, и как можно скорее, пока вода дошла Зуаву всего лишь до лодыжек. Потом будет поздно.

К большому облегчению Линдена, в кафе вошла Ориэль, и он был избавлен от этой болтовни. Свою приятельницу он не видел уже давно. У нее по-прежнему была роскошная каштановая шевелюра, губы бантиком, серые глаза. Красивая, изящная и, как всегда, одетая в черное. Они заговорили по-французски. Линден был рад, что может изъясняться на языке отца. Поначалу он говорил медленно, словно подбирая слова, то и дело проскальзывали американские интонации, но он старался их обуздать, сам себя поправлял и уже через несколько минут заговорил с привычной легкостью. Они заказали шардоне, и, когда чокались, Ориэль вдруг рассмеялась.

«Я знаешь что подумала?» Он помнит, что случилось, когда они только познакомились, в 2003 году? Линден ответил, нет, не помнит, но ему было любопытно, почему это она так веселится. О, это было ужасно, – ответила она, сделав глоток. Ему было двадцать два, ей двадцать четыре, и на вечеринке, когда обмывали диплом в одной студии возле Ле-Аль, она чего-то нанюхалась. Теперь он вспомнил: она затащила его в угол и прижала губы к его губам. Он осторожно ответил на ее поцелуй, но, когда ей захотелось пойти дальше, вежливо отодвинулся. Ее это не смутило, она снова его поцеловала, провела ладонями по бедрам, просунула руки под рубашку, прошептала, чтобы он ничего не боялся, она все сделает сама, пусть он расслабится, закроет глаза, на что он, как можно спокойнее, объяснил, что девушки его не привлекают. Ее серые глаза стали от изумления еще больше, она уставилась на него, потом, немного помолчав, прошептала: так он, значит, ну, это самое… Он закончил за нее фразу: гей, да, он гей. Она выглядела настолько огорченной, что он даже разозлился на себя, погладил ее по щеке, уверяя: ничего, это не важно. Он хорошо помнил, что она тогда сказала, будто он совсем не похож на гея, как ему это удается? Ну а как она могла знать: он такой красивый, высокий, мужественный. Он еще спросил ее тихонько, словно в шутку: а как это вообще – «похож на гея», и она приложила руку к его губам и пробормотала: «очень жаль»…

Он вообще представляет, что они знакомы уже пятнадцать лет? – воскликнула она. С ума сойти, да? Надо это дело отметить, возьмем еще по стаканчику. Линден подозвал официанта. Ориэль все повторяла, что это совершенно невероятно, особенно учитывая, кем он стал. Линден Мальгард – его имя она произнесла с особым нажимом, – фотограф-портретист, знаменитый на весь мир, и самое поразительное, что он ничуть не изменился, а мог бы зазвездиться после таких успехов, но нет, ничего подобного, все такой же симпатичный. Она дружески похлопала его по спине. Линден не слишком любил подобные разговоры, всякий раз ему казалось, будто собеседник завидует его известности, и пока Ориэль говорила, он не поднимал глаз от бокала с вином и слушал, как за стеклом падает дождь. Ориэль добавила, что могла бы всем рассказать о тех годах, когда он носил старую косуху и потрепанные черные джинсы, когда у него были длинные волнистые волосы, как у хиппи эпохи прерафаэлитов, – он поморщился, – когда он жил у своей американской тетки в Пятнадцатом округе, которая вечерами напролет ждала звонка от своего женатого любовника-француза. Линден сообщил ей серьезным и печальным тоном, что его тетка Кэндис умерла шесть лет назад, а он даже не смог присутствовать на ее похоронах, и до сих пор злится на себя за это. Кэндис так много значила для него все те годы, когда он жил у нее. Он не стал рассказывать Ориэль, как умерла Кэндис, как больно было ему узнать о ее смерти и какой след оставила она в его жизни.

Угрюмый официант принес второй заказ, и когда он отошел, Линден шепотом поведал подруге о его пессимистических прогнозах по поводу подъема воды. Но Ориэль, чуть понизив голос, – Линден поразился ее патетическому тону – ответила: вообще-то, официант прав, наводнение вполне вероятно, и тогда наступит ад. Линден усмехнулся: ну что это она такое говорит? Совсем как эти паникеры-журналисты в новостях, которые тоже рисуют апокалиптические картинки, а народ пугается.

Да, не самый удачный уик-энд для семейной встречи в Париже, – сдержанно ответила она. Это из-за дождя, что ли? Она посмотрела на него как на ненормального. Да, дождь и наводнение, он что, не понимает, чем это может грозить Парижу? Правда не понимает? Тон был снисходительным и немного раздраженным. Но ведь официального предупреждения не было или все-таки было? Приезжать в Париж никому не запрещали. Может, она все-таки преувеличивает? Нисколько, – ответила она. Ее близкий приятель работает в парижской мэрии, так они там все в полной боевой готовности. У Аустерлицкого моста уровень воды три метра восемьдесят сантиметров; если она будет прибывать и дальше, придется остановить движение судов по Сене. Если не прекратится дождь, всем нам конец. Вода поднимается слишком быстро. Линден неуверенно возразил: ему кажется, такие катастрофические наводнения случаются раз в сто лет, город усвоил урок 1910 года, и теперь Париж готов. Так все думают, – иронично кивнула она. Все думают, что Парижу ничего не грозит. Мол, Сену давно приручили, и нового наводнения быть не может. Но Париж не защищен. Ее приятель Матье сказал, что ситуация может выйти из-под контроля, и все произойдет очень быстро, быстрее, чем думают, во всяком случае, к утру появится какая-то ясность, а может, даже и раньше. Матье ей объяснил, что Сена под постоянным наблюдением, и самое главное сейчас – понять, разрешится ли ситуация за несколько дней, как в ноябре, или же наводнение будет катастрофическим. В последний раз, когда вода поднялась почти на шесть метров и добралась Зуаву до пояса, префектура приняла серьезные меры предосторожности, эвакуировала жителей некоторых кварталов Двенадцатого, Седьмого и Пятнадцатого округов, вызвала войска, закрыла несколько станций метро, закрыла Лувр и музей Орсэ, но вода перестала подниматься. Правительство критиковали за то, что понапрасну встревожили парижан. Теперь, два месяца спустя, власти осторожничают, они понимают, что не имеют права на ошибку.

Мы хотели отпраздновать семидесятилетие отца и годовщину свадьбы родителей, – объяснил Линден. Это не так просто отменить. Можно ведь будет избегать особо опасных мест? Ориэль приняла серьезный вид: если будут известия от Матье, она сообщит. Новости про Сену – крупным шрифтом на первых страницах, их не пропустишь, хорошие они будут или плохие. Особенно если плохие. Линден перебил ее, этот разговор вывел его из себя: может, им поужинать? А как ее работа, она, как и раньше, делает портреты писателей? Да, не так давно фотографировала модных авторов бестселлеров, они на полном серьезе считают себя королями, раз продаются миллионными тиражами. Они заказали дары моря и еще вина, и Ориэль стала рассказывать ему всякие смешные истории про свою работу. Когда через два часа они расстались, дождь хлестал с прежней силой.

Вернувшись в полночь в отель, Линден нашел под дверью записку от матери: «Отцу уже лучше, он съел овощной суп и теперь спит сном младенца. До завтра». Тилья послала ему эсэмэску, написала, что посидела с подружкой в кафе и рано легла спать. Телевизор он включать не стал, вытащил из чехла айпад и через вай-фай вышел в интернет. Он получил несколько посланий от Саши, на которые тут же ответил. Рашель, зная, что в ближайшие дни он будет «вне доступа», по почте переслала ему несколько предложений. Это он посмотрит позже.

Линден набрал словно «Сена». Оно вело свое происхождение от Sequana, так галлы и римляне называли реку, по которой плавали и на болотистых берегах которой возводили свои жилища. Поселение назовут Лютеция, потом Париж. Секвану, кельтскую богиню, наделенную даром исцелять, особо почитали в верховьях реки, возле Дижона. Ее изображали стоящей в лодке, с протянутыми в приветственном жесте руками. Оказывается, Сена очень часто разрушала город, который процветал благодаря ей; после первых замеров уровня воды, датируемых шестым веком, произошло не менее шестидесяти губительных наводнений. Самое разрушительное, когда вода оказалась вровень с мостом Турнель, случилось в феврале 1658 года: Сена поднялась на восемь метров девяносто шесть сантиметров, это был самый высокий подъем воды за всю историю. Утонули десятки людей, разбушевавшиеся волны унесли дома, возведенные на мосту Мари.

Когда Линден засыпал, его последняя мысль была не о Саше, не о богине Секване с диадемой на голове и не о дожде, что без остановки барабанил снаружи, а об отце, который спал сейчас в номере этажом выше, об отце, которого он любил, но с которым у него не получалось поговорить. Что-то его всегда останавливало. Боязнь, неуверенность, бог знает что еще всю жизнь мешали им общаться. Поль вообще был человеком очень сдержанным, у него имелись лишь две излюбленные темы: деревья и Дэвид Боуи. Линден решил, что мать, вероятно, и задумала этот семейный уик-энд в надежде наладить отношения между отцом и сыном. Беспокойство не отпускало Линдена. А что, если Поль и не хотел ничего знать о сыне, не хотел знать, кто он, тот, кого он любит?