Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несмотря на то, что многие представители образованной элиты восхищались столь незаурядными крестьянами и рабочими и пытались им помочь, часто между этими двумя социальными группами возникали отчуждение и недоверие, как отмечают историки рабочего движения в России. После 1905 года наблюдался рост числа организаций самых разных типов, но вместе с тем чувствовалась и растерянность, вызванная провалом политического радикализма и идеологическими разногласиями в образованной среде. Хотя интеллигенты из рабочих и образованные элиты продолжали взаимодействовать в различных организациях и группировках, прежде всего партийных и журнальных, чаще рабочие предпочитали вступать в свои собственные организации, если вообще принимали участие в каких-либо организациях. Как отмечал Клейнборт, сам марксист, в рабочих союзах, кооперативах и культурных объединениях интеллигенты из рабочих оттесняли собственно интеллигенцию на периферию, так как стремились взять управление в свои руки [Клейнборт 1923: 193].

Такой же подход преобладал во взглядах рабочих на сущность и способ формирования рабочей интеллигенции в России[43]. Рабочие отвергали образовательные организации, создаваемые и руководимые элитой для просвещения простого народа, и полагали, что только рабочие «общества самообразования» способны воспитать в рабочих «широту взглядов» и «самодеятельность», в которых они нуждаются, и будут способствовать рождению столь необходимой «рабочей интеллигенции»[44]. По мнению рабочего-публициста, меньшевика Ивана Дементьева, рабочая интеллигенция возникла в «могильной тишине» в первые годы XX века, но быстро выросла после 1905 года, так как союзы, клубы и другие рабочие организации готовили сознательных рабочих. В результате, продолжает он, накануне войны «думающие и развитые рабочие» стали обычным явлением в рабочей среде. И хотя их число оставалось по-прежнему небольшим, роль их была огромна, потому что только они по-настоящему защищали право рабочих на самоорганизацию и служили подлинными выразителями лучших идей, чувств, исторической памяти, присущих рабочим[45]. Немарксистские члены Суриковского литературно-музыкального кружка, созданного в 1903 году в Москве «писателями из народа», придерживались той же политики обособления, хотя выражали их иным, более народническим языком. Целью кружка, как провозглашалось в 1915 году, являлось «объединение народной интеллигенции», то есть той интеллигенции, которая возникла «из глубины народной жизни», но не благодаря просветительской работе элиты, ходившей в народ, а только благодаря стремлению самого народа, «силою своего духа»[46]. Помощник пекаря Михаил Савин – поэт, активист московского профсоюза булочников, в 1906 году редактор профсоюзной газеты «Булочник», а в 1913 году редактор «народного журнала» «Балалайка», член Суриковского кружка – в 1915 году выразил это мнение еще более резко в очерке о народной интеллигенции. Кто, вопрошал он, способен принести свет в «темные массы» народа? Только тот, кто знает жизнь народа. «Это видно, что болеть болезнями народа, плакать его слезами, а также радоваться его радостями – могут только люди, переживавшие все прелести бесправной жизни»[47]. Точно так же в 1917 году редакторы газеты с меньшевистским уклоном «Рабочая мысль» характеризовали рабочую интеллигенцию как «носителя классовых чувств» рабочих, а также как подлинного выразителя «сознательности» рабочего класса[48].

Акцент на высокую сознательность и глубокое социально-классовое чувство был связан с принятом в русской культуре представлением о том, что такое интеллигенция. Начиная с 1917 года это понятие обрело дурную славу, поскольку относилось к дискредитированной либеральной буржуазии, и стало означать род занятий и уровень образования; интеллигенция отныне была связана не с социальной стратой, а преимущественно с культурными, нравственными и политическими взглядами. Этим словом обозначались не просто люди, имевшие хорошее образование или определенную профессию, но люди любого класса (хотя последнее оспаривалось), которые осознают свою интеллектуальную и нравственную ответственность и полагают знание той силой, которая освобождает человека из-под власти среды, принижающей его природное достоинство и права. По поводу того, какие конкретно качества ума и характера дают право на звание «интеллигента», велись бесконечные споры – и эта полемичность сама по себе входит в определение интеллигенции[49]. Понятия «рабочая интеллигенция», или «интеллигенция из народа», трактовались аналогичным образом: «народная интеллигенция – это та часть трудящегося населения, которая живет сознательной жизнью, ищет правды и духовной красоты в миру» и «работает на благо родного народа и всего человечества» [Шведская 1915:16; Логинов 1912:2]. Похожие определения давались и родственной категории «народные писатели», в них отражалась также свойственная XIX веку идеализация роли и личности писателя. По мнению рабочего писателя Николая Ляшко (Н. Николаев), народный писатель не просто писатель для народа или даже из народа, но писатель, который движим чувством долга и жизненным опытом, который «показал бы нам душу народа, оживил бы его смутные мечты, духовно взял бы на свои плечи все тяготы его». Человек не может сам себя назначить народным писателем. Народным писателем можно стать только по решению народа, если народ «чувствует в его творениях себя, свою душу» [Ляшко 1913: 26].

Построение народной культуры

Очевидно, что появление в позднеимперской России довольно значительного числа людей из представителей низших классов, которые обладали образованием, уверенностью в себе и личной свободой, чтобы оформиться в категорию, которую наблюдатели назовут новой «интеллигенцией из народа», зависело не только от «силы их собственного духа». Возможность их появления была обусловлена рядом социальных и культурных изменений к лучшему в обществе, помимо распространения грамотности и образования среди широких масс населения. Не меньшее значение имело расширение публичной сферы, в которой идеи могли рождаться, выражаться, передаваться, а люди со схожим образом мыслей могли находить друг друга и объединяться. Многие из этих улучшений проводились сверху, по инициативе сочувствующей или обеспокоенной положением дел элиты, и при всей половинчатости и манипулятивности проводимых мер они все же помогали простым людям задуматься о своей жизни и даже изменить ее. Параллельно этому непрерывно развивались возможности и навыки самоорганизации.

Рост городов и индустриализация увеличивали озабоченность государства и общества культурным и нравственным уровнем простого народа, что порождало различные проекты воспитания и обучения масс с целью повышения их культурного уровня. Многие образованные представители элиты (в том числе социалисты и профсоюзные лидеры), побуждаемые либо страхом перед «темными низами», либо намерением нести просвещение как необходимое благо, либо обоими мотивами сразу, присоединились к попыткам государства и церкви цивилизовать народную среду, особенно быстро растущую среду городских рабочих, привнести в нее то, что считалось основами «культуры». Культура в ту пору понималась и в России, и в Европе не как открытая система, в которой конструируются смыслы, но как некий абсолютный кодекс знаний, идей, норм поведения, куда входят, помимо прочего, трезвость, разумность, самоуважение, чувство общности, признание роли образования. Это движение, получившее в России название «культурничество» или «культуртрегерство» (от немецкого слова «культуртрегер» – человек, который несет культуру), принимало самые разные формы, среди которых и обучение взрослых, и создание обществ трезвости, и борьба за качество отдыха, и издание книг для народа. Все эти начинания глубоко затрагивали жизнь простых людей, особенно зарождающейся рабочей интеллигенции[50].

С точки зрения рабочих, стремившихся к саморазвитию, эти культуртрегерские меры помогали им дополнить начальное образование, полученное в детстве, открывали новый доступ к знаниям и культуре. Количество подобных мотивированных рабочих впечатляло. Один из педагогов, выражая мнение многих, говорил, что у народа есть великая жажда знаний, и отмечал с восхищением (и некоторой снисходительностью) то, что взрослые люди, приходя учиться на курсы, на вопрос, что они хотят узнать, отвечают «все знать хочу» [Зимин 1913:49–50]. Профсоюзные лидеры также находились под впечатлением: «переживаемое теперь рабочими стремление к знанию, – писал профсоюзной активист в 1907 году, – напоминает подобное же явление в середине 90-х годов, когда первое массовое пробуждение рабочего класса толкало его не только к борьбе за лучшие условия труда, но и к свету знания». Но, продолжал он, разница между тем временем и нынешним «громадная». Тогда речь шла о сотнях и тысячах рабочих, а сейчас о сотнях тысяч. Тогда умственные запросы были «элементарнее», а руководящей силой была почти исключительно интеллигенция, теперь же «движение исходит от рабочих, ими направляется и определяется» [Д. 1907:1][51]. Лев Клейнборт подчеркивал, что не меньшее значение имеет и то обстоятельство, что в 1890-е годы тонкий слой «народной интеллигенции» был полностью изолирован от основной массы рабочих, теперь же культурная работа приняла множество форм, так что наметился рост «промежуточного слоя» культурных рабочих, который может служить соединительным звеном между «идейными верхами» рабочего класса и его «низами» [Клейнборт 1913b: 151–152].

Развитие издательского дела в России создавало важное общественное пространство, благодаря которому стремящиеся к знаниям представители низших классов могли повысить свой культурный уровень и расширить кругозор. Многочисленные газеты, журналы, брошюры и книги являлись для широких масс источником новостей, идей, историй, которые становились поводом для размышлений: поучительные рассказы о трудностях жизни, хорошо известных простому человеку, занимательные повествования о сторонах жизни, с которыми ему сталкиваться не приходилось, описания стран как обычных, так и экзотических, свежие новости, которые обнажали проблемы и перспективы современной жизни, произведения прозы и поэзии – все это одновременно поучительный и тревожный пейзаж окружающего мира. Огромный спрос на литературу для народного чтения в конце XIX – начале XX веков неоднократно обсуждался, издатели реагировали на него и стимулировали его, публикуя множество дешевых изданий, предназначенных специально для аудитории из низов. В этот ассортимент входили как дешевые издания русской классики или брошюры доступного религиозного содержания, так и коммерческие «бульварные романы» – авантюрные, криминальные и любовные; как низкопробные (с точки зрение многих современников) многотиражные дешевые газеты наподобие «Газеты-копейки», так и журналы серьезные, ориентированные на более взыскательных народных читателей. Конечно, некоторые читатели низших классов считали идею, что народу требуется отдельная литература, оскорбительной; они полагали, что им следует читать те же книги и журналы, которые читают все люди, исходя из того, что культура является универсальной [Рубакин 1906: 236–255; Клейнборт 1916: 92-115; Клейнборт 1923: гл. 2; Brooks 1978: 119–150; Brooks 1985; Brooks 1986: 90-110; McReynolds 1991; Brower 1994].

В городах развивалась публичная сфера, появлялись новые различные гражданские институты, что неизбежно порождало условия, в которых люди могли объединяться для защиты своих интересов, несмотря на все ограничения, накладываемые политическим и общественным строем[52]. Для низших городских сословий в первое десятилетие XX века, особенно после революции 1905 года, которая стимулировала рост общественной самоорганизации и заставила государство признать ее законодательно, открылись широчайшие возможности для создания добровольных объединений и продолжения образования. Рабочий (особенно из числа квалифицированных) мог вступить в общество взаимопомощи, в профсоюз (их легализовали в 1906 году), в рабочий клуб или в подпольную политическую партию (многие из них были частично легализованы после 1905 года). Рабочие писатели склонялись участвовать во многих из этих организаций. Но наибольшее значение для развития интеллектуальных и литературных устремлений таких личностей имели неформальные способы продолжить образование: кружки единомышленников, подпольные группы изучения социализма (которыми обычно руководили образованные члены партии), публичные лекции, проводившиеся различными организациями с целью «развития» народа, вечерние и воскресные курсы в народных университетах и тому подобных заведениях, рабочие театры, культурные и литературные объединения при профсоюзах (после 1905 года), кружки самообразования.

Система образования взрослых играла важную роль в жизни многих стремящихся к знаниям представителей низших классов в России. Наибольшей популярностью пользовались так называемые народные университеты, которые начали появляться в 1890-е годы, взяв за основу опыт европейских экспериментов по распространению образования среди взрослых рабочих, а также опыт уже существовавших в России воскресных и вечерних курсов для рабочих. В 1893 году в Москве группа либерально настроенных интеллектуалов стала устраивать публичные лекции для низших классов. В Казани в 1894 году один из профессоров организовал курсы публичных лекций. В 1898 году в Санкт-Петербурге Педагогический музей организовал «отдел для содействия самообразованию». В других городах простому населению также предлагались подобные лекционные программы. В качестве лекторов выступали известные ученые-либералы, которые читали циклы двухчасовых лекций по своей специальности – например, естественные науки, литература, история.

Революция 1905 года и особенно указ от 4 марта 1906 года «О временных правилах об обществах и союзах»[53] способствовали этой просветительской деятельности и подвели более прочную базу под добровольные общественные организации образовательного профиля. В последующие годы народные университеты были созданы почти во всех крупных провинциальных городах, а также в некоторых небольших городах. Среди наиболее успешных можно назвать народный университет Шанявского в Москве и Ассоциацию народных университетов в Санкт-Петербурге. В январе 1908 года в Санкт-Петербурге состоялся Первый Всероссийский съезд деятелей обществ народных университетов и других просветительских учреждений частной инициативы, который собрал деятелей вечерних курсов, народных университетов, профсоюзных культурных организаций, рабочих клубов. Вокруг вопроса о том, в какой мере рабочим следует управлять процессом своего собственного образования, разгорелись яростные дебаты, после которых съезд пришел к выводу, что учащимся, которые именовались «слушателями», нужно дать право выбирать преподавателей голосованием и влиять на учебный план. Несмотря на постоянную критику в адрес народных университетов из-за «буржуазного» доминирования в их руководстве и в выборе программ обучения, некоторые профсоюзы и рабочие клубы после 1905 года, прежде всего в Петербурге, заключили с народными университетами договоры о совместном проведении доступных по цене занятий для рабочих. Из-за правительственного запрета обсуждать спорные политические или социальные вопросы лекторы сосредоточились по преимуществу на таких темах, как право, история и культура Античности, экономическая история России, литература[54].

Не менее важную роль, чем народные университеты, в жизни рабочей интеллигенции играли народные дома, которые возникли частично по образу и подобию народных домов Европы, университетских программ обучения взрослых и движения поселений (движение поселений, или Сетлемент). Но они были также естественным развитием народных «аудиторий» и театров и «народных чтений» (публичных чтений книг для неграмотной и полуграмотной публики), организованных во многих городах России в 1880-1890-е годы. Особенно много народных домов (которые по-прежнему именовались народными залами) появилось в обеих столицах и других городах после 1899 года – года столетнего юбилея со дня рождения Пушкина, празднование которого послужило толчком к дальнейшему распространению народного просвещения. Новый импульс этому движению дала революция 1905 года. В него включились городские управы, земства, литературные объединения, общества трезвости и частные лица, которые стремились содействовать повышению культурного уровня простого народа. В типичном народном доме имелись бесплатная библиотека с читальней, зал, часто оснащенный «магическим фонарем» и кинопроектором, магазин, в котором продавались книги, журналы и другая печатная продукция, зал для концертов и спектаклей, классные комнаты и выставочные помещения, юридическая консультация и чайная комната. Программа предлагала самые разные виды занятий: хор, театральные коллективы, оркестры, литературные кружки, спортивные секции, концерты, лекции, выставки, потребительские кооперативы, учебные курсы (чаще всего по истории, естественным наукам, литературе, но также на профессиональные и технические темы) и народные чтения. Одним из наиболее успешных являлся народный дом, открытый княгиней Софией Паниной на Лиговском проспекте в Санкт-Петербурге. В 1903 году княгиня стала попечительницей дома для престарелых и – в основном на собственные средства – значительно расширила его функции. Под ее управлением Лиговский народный дом (чаще его называли просто «народный дом Паниной») организовывал лекции, вечерние классы для мужчин и женщин, трехгодичные ремесленные курсы, народные чтения, мероприятия для детей, художественные и технические выставки, спектакли, юридические консультации; при доме имелись сберегательная касса, чайная и столовая. Начиная с 1912 года при народном доме Паниной действовало также самодеятельное объединение рабочих писателей, которое издавало несколько «рукописных журналов» и два печатных[55]. Социалисты и профсоюзные деятели часто критиковали народные дома за то, что там предлагают некачественный и даже «вредный» продукт: «плохая опера по дорогим билетам… акробаты, клоуны, фокусники, балалаечники, песенники и кинематограф с нелепым репертуаром» [Кубиков 1909b: 8]. В то же время многие рабочие интеллигенты отзывались о народных домах как о центрах притяжения, о незаменимых местах для учебы и отдыха[56].

Городских рабочих, особенно в Петербурге и Москве, окружали вниманием разные общественные группы и частные лица, которые пытались предоставить им «здоровый досуг», включая отдых и образование. Общественной работой совместно с местными городскими властями, миссионерами и учреждениями занимались такие организации, как Общество распространения полезных книг, Общество по организации образовательных публичных развлечений, Общество трезвости, участвуя в проведении чтений, лекций, концертов, собраний, представлений «магического фонаря» и чаепитий [Bradley 1991: 131–148]. Средние школы иногда организовывали вечерние курсы для взрослых, и относительно независимые общественные учреждения, такие, как Постоянная комиссия по техническому образованию при Императорском русском техническом обществе, также открывали вечерние курсы для рабочих в некоторых городах; особого упоминания заслуживают Пречистенские рабочие курсы в Москве, которые открылись в 1897 году и через которые за годы их существования прошли тысячи рабочих[57]. Начиная с 1870-х годов многие организации открывали доступные народные театры и помогали городским рабочим создавать свои театральные коллективы [Голубев 1901: 3–8; Thurston 1983: 237–267; Swift 1999: 260–291]. Управляющие и владельцы крупных частных и государственных предприятий организовывали для рабочих учебные курсы, чайные, хоры, оркестры, театры, бесплатные библиотеки, лекции, литературные и музыкальные вечера [Steinberg 1992: 57–61]. В крупных городах открывались новые увеселительные сады[58]. В это просветительское движение включились даже иностранцы. Так, американский миссионер Джон Стоукс в 1900 году основал в Санкт-Петербурге общество «Маяк» для содействия нравственному, умственному и физическому развитию молодежи, которое просуществовало до 1910 года; среди его членов – несколько будущих профсоюзных лидеров [Левин 1926: 7]. Центральное правительство не только поддерживало многие из этих начинаний, но в начале XX века само создавало клубы и чайные для рабочих под контролем охранного отделения[59]. В заключение следует назвать школы для рабочих, которые открывались русскими социалистами в Западной Европе: в 1909 году Богданов, Горький, Луначарский организовали школу на вилле Горького на острове Капри (среди ее учеников выделялся «рабочий-философ» Ф. И. Калинин); в 1910–1911 годах Богданов открыл школу в Болонье, и Ленин организовал конкурирующую школу под Парижем. Кроме того, в 1912–1913 годах действовал кружок пролетарской культуры Луначарского, иначе именовавшийся Лигой пролетарской культуры, в котором радикально настроенные рабочие интеллигенты (большинство из них бежали в Европу из ссылки на север России или в Сибирь) регулярно встречались, чтобы обсуждать различные идеи и книги, а также собственные сочинения [Косарев 1922: 63–75; Maliy 1990: 6–7; Scherrer 1978а: 259–284; Zelnik 1999: 172–185].

Самоорганизация и самовыражение

Миф о том, что рабочая интеллигенция возникает благодаря «силе своего духа», являлся частью довольного далекого от реальности «я»-идеала, однако он побуждал рабочих и их организации упорно отказываться от сторонней помощи и опеки. Революция 1905 года усилила это стремление к самостоятельности, предоставив рабочим указом от 4 марта 1906 года легальную возможность создавать некоммерческие и неполитические объединения, что вызвало подъем активности среди низших слоев населения. В сфере культуры этот закон прямо предоставлял профсоюзам (легализованным в том же законе) полномочия создавать «библиотеки, профессиональные школы, курсы и чтения» для рабочих[60]. В результате начался расцвет программ «культурного просвещения» под эгидой профсоюзов. Но еще более широкое распространение получили рабочие клубы, обычно именовавшиеся обществами самообразования, которые стали главными центрами культурной работы среди городских рабочих, по крайней мере среди стремившегося к знаниям меньшинства[61].

Инициатива создания образовательных и культуртрегерских обществ для рабочих исходила от социалистов, преподававших на уже существовавших курсах (таких, как Пречистенские курсы в Москве или Смоленские вечерние курсы в Санкт-Петербурге), от образованных социалистов различных направлений (от меньшевиков, большевиков, эсеров и беспартийных), от профсоюзных деятелей и от рабочих активистов. Максимального расцвета подобные общества достигли в 1907–1911 годах, когда правительственные репрессии, направленные против профсоюзов, сковывали их социальную и политическую активность. Наибольшее распространение подобные общества получили в столице. За эти годы в Петербурге возникло 21 общество самообразования рабочих. В Москве насчитывалось только шесть подобных клубов, а в других городах и того меньше. Несколько клубов имели городской статус, но большая часть объединяла жителей одного района или работников одного предприятия.

Как и многие организации, ориентированные не только на рабочих, эти общества ставили целью распространение «культуры», понимаемой как общепринятый канон знаний и ценностей, что косвенно подразумевало избавление рабочих от социального изгойства, их интеграцию в общество. Названия подобных обществ отражали эти культуртрегерские задачи: «Знание», «Знание – свет», «Просвещение», «Наука», «Наука и жизнь», «Луч». Подобно прочим просветительским организациям, действовавшим среди простого народа, рабочие клубы организовывали лекции (обычно не реже раза в неделю, часто с дискуссией) и регулярные курсы. Программа курсов включала такие предметы, как арифметика, история, здоровье, язык, литература, философия, психология, естественные науки, общественное устройство, духовность. При клубах также открывались библиотеки, часто с большим выбором книг и периодических изданий. Во многих клубах работали хоровые коллективы, оркестры балалаечников, музыкальные и литературные кружки, там устраивали публичные чтения, литературно-музыкальные вечера, концерты, экскурсии в музеи и на выставки, загородные поездки, танцы, развлекательные и праздничные вечера, классы живописи (известно, что в Москве в 1913 году состоялась даже выставка картин, написанных рабочими [Клейнборт 1914b: 40]), детские и семейные спектакли (хотя многие активисты критиковали танцы, игры и тому подобные сугубо развлекательные мероприятия как не соответствующие задачам самообразования). Кроме того, многие крупные профсоюзы и рабочие кооперативы также предлагали своим членам лекционные программы, экскурсии, чтения, концерты, танцы, организовывали театральные и литературные кружки, создавали библиотеки, часто очень хорошие.

Среди тех, кто участвовал в жизни клубов и обществ самообразования, преобладали мужчины. Современники отмечали, что женщины почти не посещают никаких мероприятий, кроме танцев. Отсутствие женщин частично объяснялось их более низкой грамотностью и меньшим интересом к самообразованию, а частично негативным отношением со стороны мужчин – по крайней мере, женщины чувствовали, что им не рады. Некоторые мужчины-рабочие действительно открыто возражали против того, чтобы их жены или другие женщины посещали лекции и занятия. «А чего им там делать?» – таков был типичный ответ рабочих на предложение организаторов привести на мероприятия своих жен. Даже «развитые» рабочие, судя по всему, рассматривали приобщение к культуре, столь тесно сопряженное с личным и гражданским самоопределением и достоинством, как сугубо мужское дело. Желание выйти «в люди» (при всей гендерной нейтральности понятия «человек») эти рабочие, как и большинство их современников-мужчин, склонны были рассматривать как сугубо мужской идеал. Некоторые общественные деятели по мере сил боролись с этим предрассудком и создавали в Москве и Петербурге специальные клубы для женщин.

Но даже среди мужчин число посетителей рабочих клубов было невелико – очень часто встречаются сожаления по поводу отсутствия культурных запросов у большинства рабочих, хотя недооценивать число посетителей клубов нельзя. В Санкт-Петербурге почти в каждом районе имелся свой клуб. Перед войной численность рабочего класса в Петербурге составляла полтора миллиона человек, из них членами клубов являлись 7000. Лекция обычно привлекала от 50 до 150 слушателей, экскурсия в музей – до 100 человек, на танцы по вечерам собиралась толпа. Большинство посетителей клубов составляли молодые мужчины, в возрасте от 16 до 30 лет, самого разного рода занятий, хотя, согласно отчетам, преобладали фабричные рабочие, имевшие некоторую квалификацию, среднюю зарплату и средний уровень грамотности. Относительно низкий уровень участия рабочих в клубной жизни – что касалось в равной степени и посещения лекций, кружков и библиотек, организованных профсоюзами, – беспокоил руководителей и организаторов, которые часто жаловались на «пассивность» большинства рабочих, на их неразвитый вкус, который заставлял отдавать предпочтение танцам, а не лекциям. В то же самое время для меньшинства, охваченного жаждой самосовершенствования, рабочие клубы и тому подобные учреждения становились центром притяжения. Пусть такие рабочие составляли меньшинство, но меньшинство, настойчивое в достижении цели. Справедливо подчеркивалось, что именно в этих клубах и «вырабатывается та “рабочая интеллигенция”, в которой так нуждается современное рабочее движение»[62]. И неудивительно, что чаще всего и громче всего среди тех, кто укорял широкие трудовые массы за их культурную отсталость, раздавались голоса самих рабочих.

Как правило, организаторами рабочих клубов и профсоюзных просветительских программ выступали представители образованных классов – прежде всего деятели различных социалистических партий, но и рабочие все активнее включались в работу. Руководящие органы большинства обществ самообразования принципиально формировались выборным путем и, как правило, только из рабочих. И хотя общества самообразования и профсоюзные комиссии по культуре регулярно сотрудничали с народными университетами, народными домами и другими гражданскими и частными инициативами в ведении культпросветработы, идеологические различия часто выходили на первый план и становились причиной острых дебатов и конфликтов. А. В. Орлов, который представлял рабочие клубы на Съезде народных университетов в 1908 году, выразил общее мнение рабочих активистов, когда на языке классовой борьбы заявил в своей откровенно вызывающей речи: «Рабочие прекрасно понимают <…> что знание станет силой в руках рабочих лишь тогда, когда делом постановки и организацией образования будут заведовать сами рабочие» [Орлов 1908: 154][63]. (Подобный рабочий сепаратизм проходит лейтмотивом через всю историю рабочего культурного движения в России.)

Рабочие писатели, наряду с другими рабочими интеллигентами, принимали участие в деятельности многих учреждений народного образования и самообразования, а некоторые становились активистами. Однако те рабочие, которые хотели не просто усваивать культуру, но и производить ее, неизменно стремились создавать собственные организации в соответствии с собственными задачами и самостоятельно управлять ими. Поскольку число писателей-самоучек или писателей-самородков (так их называли реже) и их заметность в городской среде возрастали, они устанавливали контакты между собой и приходили к идее объединения для практической и творческой взаимопомощи. Например, зимой 1886–1887 года 14-летний Максим Леонов, чей отец-крестьянин незадолго до того перебрался в Москву и открыл овощную лавку, где работал и Максим, организовал кружок для юношей-самоучек, которые регулярно собирались в столовой и обсуждали стихи. Через два года с помощью некоторых уже состоявшихся поэтов из народа, таких, как портной Иван Белоусов, этот кружок сумел опубликовать первую антологию собственных произведений под названием «Родные звуки: сборник стихотворений писателей-самоучек». Гордость за свои достижения и свою независимость – основной жизненный мотив многих рабочих авторов, что хорошо чувствуется на первых страницах, написанных, видимо, Белоусовым: «Авторы настоящего сборника – все писатели-самоучки, не получившие никакого образования, но своими собственными силами, без посторонней помощи пробившие себе путь на свет божий» (цит. по: [Клейнборт 1924b: 7]). В то же самое время создавались и другие кружки, которым нередко удавалось опубликовать небольшие сборники своих произведений, но сборник кружка Леонова являлся самым большим. В 1902 году кружок Леонова приобрел более официальный характер и стал называться Московский кооперативный кружок писателей из народа. Среди его организаторов значатся наиболее выдающиеся рабочие писатели Москвы тех лет: приказчик Федор Шкулев, приказчик Спиридон Дрожжин, плотник Петр Травин, булочник Михаил Савин, стекольщик Егор Нечаев. Через год кружок развалился, так как Леонов, Дрожжин, Нечаев, Шкулев, Травин и другие вышли из его состава и создали Суриковский литературно-музыкальный кружок, названный в честь самого известного в России поэта-самоучки Ивана Сурикова, который, как и многие члены кружка, родился в деревне и много лет проработал приказчиком в Москве.

Суриковский кружок был наиболее значительным из ранних кружков; он просуществовал до 1921 года, когда большинство его членов вступили в созданный Союз крестьянских писателей (слово «крестьянский» в данном случае имеет не социальный смысл, определяя их принадлежность, а идеологический и тематический, характеризуя содержание их творчества). Этот кружок помог самоучкам лучше овладеть литературным ремеслом и даже опубликовать свои произведения в сборниках и журналах. Многие рабочие писатели, включая тех, которые впоследствии стали членами Пролеткульта, прошли через Суриковский кружок. Будучи московским, этот кружок стал постепенно выходить за рамки одного города и приобретать всероссийское значение. В декабре 1905 года Травин попытался организовать Всероссийский кружок писателей из народа. Состоялась конференция, но появлением новой организации она не увенчалась. К 1909 году Суриковский кружок функционировал в качестве всероссийской организации. В то же время возникали другие кружки «писателей из народа», часто по образцу Суриковского кружка. Например, в 1912 году в Москве Николай Ляшко создал кружок при журнале «Огни».

Суриковский кружок, имевший большое влияние на писателей из народа, в советское время подвергался серьезной критике за «идеологическую слабость», за тенденцию к «пасторальному романтизму» в публикациях, за пестование «культа меланхолии». Подобные «непролетарские» настроения списывали на то, что главную роль в кружке играли писатели крестьянского происхождения, чья трудовая биография была связана не с промышленным производством, а с розничной торговлей. Однако подобное мировоззрение было распространено и среди тех, кто родился в городе и работал на фабрике. Таким образом, если приложить идеологическую мерку, которой марксисты начали пользоваться еще до революции 1917 года, к Суриковскому кружку, то он не выдерживает проверки на пролетарскую сущность. В 1915 году кружковцы заявили, что их цель – объединение «писателей из народа» с более широкими кругами «интеллигенции из народа»: «быть другом интеллигента-народника, сознательного крестьянина, фабричного рабочего, учителя, торгового служащего и всех людей, сочувствующих возрождению народной интеллигенции»[64]. Руководители Суриковского кружка разделяли марксистскую мечту об обществе, в котором сотрутся различия между классами и даже между полами, однако полагали, что этот счастливый мир родится не из классовой борьбы, а из признания всех людей членами единой семьи человечества[65]. Как ни называй эту разновидность социализма, замешанного на благородстве и нравственном идеализме, – народнической, социал-демократической или даже либеральной – и подобные ярлыки, кстати, имели огромное значение для большевиков, особенно после 1917 года, – очевидно, что подобный настрой, окрашенный меланхолией, столь характерной для поэтов-суриковцев, находил отклик у многих рабочих писателей, включая тех, которые причисляли себя к марксистам и большевикам[66].

Годы 1907–1916 отмечены значительной активизацией самодеятельности среди писателей из низов, а также расширением состава участников. Если зачинатели первых кружков были по большей части приказчиками или ремесленниками, то теперь среди кружковцев увеличивается число фабричных рабочих, участники сильно различаются по жизненному и профессиональному опыту. Кружки возникали во множестве, и, видимо, далеко не все они оставили след в истории (если участникам не удалось опубликоваться в сборнике либо журнале или прославиться настолько, чтобы удостоиться последующих упоминаний). Кружки самообразования рабочих писателей создавались в Москве, Санкт-Петербурге и некоторых провинциальных городах. Наиболее известен кружок, организованный в 1912 году в Петербурге рабочими, которые учились при народном доме графини Паниной, поскольку из этого кружка вышло большое число замечательных рабочих авторов. Члены кружка собирались по воскресеньям, днем или вечером, на несколько часов, слушали доклады, посвященные известным современным писателям, читали и обсуждали их произведения. Говорили и о том, что необходима такая литература, которую создают сами рабочие. Чтобы удовлетворить потребность в такой литературе, они выпустили несколько рукописных журналов с собственными произведениями. В 1913 году члены кружка, назвав себя «Трудовая семья», напечатали в Москве сборник под названием «Наши песни. Сборник стихотворений: поэты-рабочие». Он был немедленно запрещен и конфискован полицией из-за идеологического уклона. Второй том появился в 1914 году. Примечательно, что эти писатели в явном виде дали себе новую автохарактеристику: именно как «рабочих писателей», в отличие от «писателей из народа» или «писателей-самоучек». В предисловии к первому тому они заявляли, что подобное звание составляет предмет их гордости, отличая от тех интеллигентов, которые берутся говорить от имени рабочих. Они утверждали, что есть такая правда о жизни рабочего класса, которую никто не может высказать, пока «сами рабочие не напишут о себе» [Наши песни 1913, 1:5]. В названии «наши песни» определение «наши» носило принципиальный характер[67].

Охваченные решимостью «пробить себе путь на свет божий», рабочие писатели обращались к прессе как важнейшему каналу связи с обществом, благодаря которому рассчитывали быть услышанными и даже найти единомышленников. Многие рабочие писатели посылали свои первые произведения в местные газеты и журналы, прежде всего в провинциальные, в надежде, что их напечатают и заплатят хоть какие-то гроши. Новые возможности для публикации открылись перед рабочими писателями в десятилетие, последовавшее за революцией 1905 года, когда появилась профсоюзная, а также легальная социал-демократическая печать, развитию которой способствовало ослабление цензуры в период с 1912 до 1914 года. Профсоюзные газеты регулярно публиковали статьи и заметки рабочих писателей, а иногда их стихи и рассказы. Социалистическая политическая пресса стала самой большой ареной для самовыражения рабочих писателей. Большевистская газета «Правда» (и ее преемницы, возникавшие в течение 1912–1914 годов, когда правительство закрыло «Правду», но газету удавалось регистрировать под другими названиями с другими редакторами) и меньшевистская «Новая рабочая газета» (и ее преемницы 1912–1914 годов), наряду с другими изданиями, более или менее связанными с другими партиями, регулярно печатали стихи и прозу рабочих авторов. Участие в партийной печати никак не сковывало самобытности рабочих авторов, не понуждало их к единообразию или конформизму. Кроме того, рабочие писатели, даже связанные с политическими партиями, не чувствовали необходимости ограничиваться только левыми изданиями.

Важнее всего то, что писатели из низов выбирали и выпускали издания, специально ориентированные на простой народ по содержанию и в отношении редакционной политики. Действительно, их слова быстрее доходили до аудитории через сборники и журналы, позиционирующие себя как органы «писателей-самоучек из народа». В период между 1877 и 1916 годами вышло не менее 40 сборников, антологий и альманахов, составленных из произведений писателей из народа, причем большая их часть приходится на период 1900–1916 годов. Специфика этих изданий была заявлена в названиях: «Родные звуки» (1889), «Нужды» (1893), «Малые великим» (1902), «Песни труда» (1905), «Песни мира (1910), «Народные песни: доля моя» (1911)[68]. Многие из этих сборников были изданы объединениями авторов из народа, такими как Суриковский кружок и Санкт-Петербургский кружок народного дома, хотя один из наиболее успешных сборников, в котором были представлены произведения лучших (и наиболее политизированных) пролетарских писателей тех лет, а именно «Первый сборник пролетарских писателей», был издан в 1914 году на средства Максима Горького.

Не менее важной площадкой для рабочих писателей в те годы стали литературные журналы, число которых умножалось: они стремились обращаться не только к образованной и культурной публике и предоставляли писателям из низов место на своих страницах. «Рукописные журналы» относятся к чрезвычайно значимым явлениям. Хотя аудитория их ограничивалась единичными читателями, они свидетельствовали о желании рабочих писателей организовывать собственные издания даже при отсутствии средств на печатный вариант. Учитывая крайне эфемерный характер этих начинаний, можно полагать, что существовали и такие журналы, от которых не осталось никаких следов. Марксист Л. Н. Клейнборт, публицист и литературный критик, после 1905 года начал коллекционировать самодельные журналы рабочих писателей и обнаружил подобные в Санкт-Петербурге, Москве, Киеве, Херсоне и других городах. Написанные и проиллюстрированные от руки, размноженные на гектографе или вручную, они передавались из рук в руки и являли собой самиздат еще до появления этого слова, а также предвосхитили стенгазеты революционных и советских лет, которые выпускались на фабриках, в школах и институтах, но носили не столько литературный, сколько политический и социальный уклон. Рукописные журналы в большинстве своем создавались участниками неформальных кружков самообразования, и посторонние авторы в них обычно не допускались. Эти журналы носили следующие названия: «Гусли-мусли», «Голос низа», «Вольная думка», «Заря», «Проснувшаяся жизнь» (последний издавался Лиговским домом народного просвещения в Санкт-Петербурге). Дольше других просуществовал и получил наибольшую известность журнал «Гусли-мусли» (вышло не менее 16 номеров) – его выпускал в Санкт-Петербурге кружок самообразования, в состав которого входили станочники (по преимуществу слесари), электрики и водители трамваев [Клейнборт 1917: 275–298; Клейнборт 1923: 42–80][69].

Печатные народные журналы и газеты в период культурного оживления после 1905 года издавались в большом числе. Дешевые издания, предназначенные для простой публики, выпускались обычно самоучками из народа, часто в складчину, и на их страницах публиковались произведения авторов из народа. В отличие от более известных и солидных журналов, которые издавались образованными интеллектуалами для более образованной публики, наподобие «Нового журнала для всех» (1908–1917) или «Вестника знания» (1903–1908), которые имели тиражи 30 000-40 000 экземпляров [Brooks 1986: 92], эти издания имели небольшие тиражи – не более тысячи подписчиков, редко несколько тысяч [Клейнборт 1923: 82][70]. Эти издания отличались также небольшим объемом, срок их существования был недолог: они закрывались по экономическим или политическим причинам, хотя иногда возобновлялись под другим названием. При этом число их было довольно велико. В годы с 1907-го до 1917-го издавались десятки народных журналов и газет, по большей части в Москве и часто лицами, связанными с Суриковским кружком. Например, в 1911 году в Москве выходили 14 народных газет и журналов, в том числе: «Доля бедняка» – народная газета, редактором которой был плотник Петр Травин; «Балалайка» – «народный журнал сатиры и юмора»[71], издателем и редактором которого была бывшая текстильщица Мария Чернышева (одна из немногих известных нам женщин – рабочих писательниц); «Думы народные» – еженедельный «народный литературный журнал», который редактировал Михаил Логинов до своей смерти в 1912 году; «Народная мысль» – журнал Суриковского кружка, который позиционировал себя как орган «писателей из народа»; «Родные вести» – журнал «трудящегося народа», который издавал и редактировал рабочий писатель Сергей Степанов (известный под псевдонимом Степан Брусков), опубликовавший произведения многих рабочих писателей. Среди более поздних изданий следует упомянуть ежемесячный журнал «Огни», который в 1912–1913 годах издавался бывшим токарем Николаем Ляшко совместно с объединением рабочих писателей, которое он организовал, и «Друг народа», который издавался Суриковским кружком во время войны. В других городах выходило меньше журналов, среди них заслуживает упоминания «Колотушка» – «литературный, сатирический и юмористический журнал» сапожника Петра Зайцева, который издавался в Твери в 1911 году. Хотя ни один из этих журналов не имел широкой читательской аудитории, все же закрывались они, как правило, из-за неуплаты штрафа, наложенного цензурой, или по решению правительства, а не по причине финансовой убыточности. Занимая довольно периферийное место в общей картине российской печати, народные журналы тем не менее, свидетельствуют о том, что растущая и обретающая уверенность «интеллигенция из народа» формировала свое собственное живое культурное пространство.

Народные журналы придерживались обобщенной, даже универсалистской, с явным морализаторским оттенком, концепции «народа», в которой отражалось особое или по крайней мере желательное место, предназначенное ему в развивающемся гражданском обществе и его культуре. Когда редакторы характеризовали авторов, которым предоставляли право голоса на своих страницах, они обычно избегали марксистской сосредоточенности на фабрично-заводском пролетариате и предпочитали нео-народнические обозначения, которые применимы ко всем, кто живет своим трудом: трудящиеся, труженики, трудовые слои, трудящийся класс, рабочий народ. Журнал Суриковского кружка «Друг народа», как мы видели, декларировал себя как друг «интеллигентов-народников», а также крестьян, рабочих, учителей, продавцов и «всех, кто сочувствует рождению интеллигенции из народа»[72]. Классовая борьба отвергалась иногда вполне открыто, как в редакторской статье из первого номера «Родных вестей», которая в 1910 году провозглашала: «В журнале не будет крика, не будет дерзких выступлений против того или другого класса»[73]. Подобные заявления отражали неонароднический гуманизм этих группировок, хотя не исключено, что они предназначались для того, чтобы успокоить цензоров. Но, даже воздерживаясь от свойственного марксизму классового подхода, редакторы подобных изданий, как правило, подчеркивали свою социальную и этическую самобытность. «Родные вести», например, извещали «рабочий люд», что с ними будут говорить на его языке, что главное для редакции – не писательское мастерство авторов, а желание, «не стесняясь формой изложения и почерком», предоставить слово тем, кто «обойден судьбой, кого тяготят неправда и зло»[74]. Другие народные журналы также декларировали, что их долг – предоставить простым русским людям возможность «воспевать горе и радость» народа, обеспечить их трибуной, с которой «прошедшие тяжелую школу трудовой жизни» смогут поднять голос ради «чисто народных интересов и в защиту попранных прав всех «униженных и оскорбленных», рассказать, как живется городской бедноте (во многих газетах имелся раздел для писем от фабричных рабочих), познакомить читателей с поэтами и писателями, которые, не имея образования, наделенные только «божьим даром», «воспевают горе и радость» простых людей, а также способствовать самообразованию и «духовному саморазвитию»[75].

Движение «Пролетарская культура»

[43] См. обзор публикаций на эту тему в рабочей прессе в [Клейнборт 1923: 175–179].

[44] Профессиональный вестник. 1909. № 25. 18 августа. С. 37.

[45] См. статью «Рабочая культура» Квадрата, то есть Ивана Дементьева, более известного под другим псевдонимом – Кубиков, опубликованную в газете «Луч» (1913. № 129 (7 января). С. 2).

[46] См.: Друг народа. 1915. № 1. 1 янв. С. 1; [Кубиков 1917: 4–7].

[47] См.: Друг народа. 1915. № 5–7. Судя по инициалам автора заметки (М. С.) и по высказанным идеям, я полагаю, что за ними скрывается Савин.

[48] См. статью «От редакции» в газете «Рабочая мысль» (1917. № 1. 25 августа. С. 1–2). Иван Дементьев (Кубиков) был одной из ведущих фигур в этой газете. См. также его статью «Трагедия рабочей интеллигенции» в том же выпуске «Рабочей мысли» (С. 4–7) и обращение к читателям «Рабочей мысли» от 12 ноября 1917 года (С. 2).

[49] О предпринимавшихся попытках дать определение интеллигенции см. [Иванов-Разумник 1914: гл. 1].

[50] Характеристика культурнического движения приводится в [Frank 1999: 317–322; Brooks 1985: 317-22; Neuberger 1993: 7–8; Clowes et al. 1991:141–147; Kelly 1998:57–81].

[51] Я предполагаю, что автором статьи мог быть Дмитрий Кольцов.

[52] О развитии публичной сферы в России см. [Clowes et al. 1991].

[53] Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1906. Собр. 3. Т. 26.

[54] См.: Труды Первого Всероссийского съезда деятелей обществ народных университетов и других просветительских учреждений частной инициативы. СПб., 1908; Профессиональный вестник. 1908. № 17–19. С. 5–7; Кузнец. 1909. № 1–2. С. 4; Жизнь пекарей. 1914. № 1(4). С. 18; Голос портного. 1914. № 1(4). С. 4; [Мединский 1913; Maliy 1990: 12–13].

[55] РГАЛИ. Ф. 1821 (Самобытник-Маширов). Оп. 1. Д. 1. Л. 15-15об.

[56] Больше сведений о народных домах см. в статье «Народные дома» в [НЭС 1916, 27: 946–949; Голубев 1901; Данилевский 1915; Maliy 1990: 13–14].

[57] См. [Bonnell 1983: 330; Левин 1926: 12; История Москвы 1955: 249].

[58] См. [Konechnyi 1994: chap. 6].

[59] См. [Schneiderman 1976; Sablinsky 1977; Bonnell 1983: 93; Surh 1989: 99-153; Engelstein 1982: 59–65, 79–81].

[60] О временных правилах об обществах и союзах // ПСЗРИ. 1906. Т. XXVI. Отд. 1. С. 205.

[61] Для раскрытия темы самообразования среди рабочих были использованы следующие источники: [Левин 1926; Орлов 1909; Кубиков 1918а; Кубиков 1918b; Кубиков 1918с; Bonnell 1983: 328–334], а также отчеты в профсоюзной периодике: Рабочий по металлу. 1907. № 21 (24 сентября). С. 16; Надежда. 1908. № 1 (31 июля). С. 2–4; № 2 (16 сентября). С. 8–9; Печатное дело. 1909. № 3 (17 января). С. 12–13; 1909. № 7 (10 мая). С. 15; 1909. № 14 (16 декабря). С. 14–15; Наш путь. 1910. № 4 (15 июля). С. 8–9; 1910. № 7 (10 сентября). С. 8–9; 1911. № 12 (14 января). С. 10–11; Голос портного. 1911. № 6 (1 марта). С. 5–6; Новое печатное дело. 1911. № 11 (25 ноября). С. 2–7; Труд. 1917. № 1(7). С. 20–21.

[62] Профессиональный вестник. 1909. № 25. 18 августа. С. 37.

[63] По поводу споров о контроле, имевших место на съезде, см. [Левин 1926: 125–133].

[64] Друг народа. 1915. № 1. 1 января, б/п.

[65] Друг народа. 1916. № 1. С. 17.

[66] О первых кружках, включая Суриковский и Леоновский, см. [Клейнборт 1924b: 7–9; Клейнборт 1913d: 168–169; Калмановский 1966], словарные статьи о И. А. Белоусове и М. Л. Леонове см. [Русские писатели 1800–1917:223–225], а также автобиографию Н. И. Волкова в РГАЛИ. Ф. 1068. Он. 1. Д. 30. Л. 50 об.

[67] См. [Клейнборт 1924b: 12–13; Родов 1925: 548–550; Заволокин 1925: 26–28;

[68] Обширная библиография этих изданий представлена в журнале Суриковского кружка «Друг народа» (1918. № 1. С. 15).

[69] См. также [Пролетарские поэты 1935–1939, 2: 278]. Мне не удалось ознакомиться в архиве с рукописными журналами. Архив Клейнборта во время моего исследования был закрыт.

[70] См. также статью «Печатные органы интеллигенции из народа» в журнале «Северные записки» (1915. № 7/8. С. 112–128); «Библиография периодических изданий России 1901–1916 гг.» (Л., 1958).

[71] Здесь и далее характеристики взяты из редакторских обращений, опубликованных в первом номере.

[72] Друг народа. 1915. № 1, внутренняя обложка. Хотя термин «народник» обычно используется для обозначения участников движения «народничества» в XIX веке, он применялся здесь и в других народных журналах для обозначения человека, который посвятил себя интересам народа и сам происходит из народа. См.: Народник. 1912. № 1. С. 2.

[73] Родные вести. 1910. № 1. С. 2.

[74] Родные вести. 1910. № 1. С. 2. Эти слова, скорее всего, принадлежат редактору Сергею Степановичу Степанову (1873–1943), который часто писал под псевдонимом Степан Брусков. Он родился в рабочей семье в пригороде Москвы, окончил два класса сельской начальной школы, в возрасте 10 лет пошел работать на фабрику, поменял много занятий; в 1908 году вступил в Леоновский кружок, позднее – в Суриковский.

[75] Думы народные. 1910. № 4. С. 1–2; Народная мысль. 1911. № 1. С. 3; Народники. 1912. № 1. С. 2; Огни. 1912. № 1. С. 1; Огни. 1912. № 2. С. 8; Звезда утренняя. 1912. № 1. С. 7; Друг народа. 1915. № 1, внутренняя обложка.