Тяга к свершениям: книга четвертая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Облака принесли с собой сильный ветер, который закружил в воздухе пыль улиц вперемешку с разбросанными всюду этикетками, обрывками газет и прочим мусором. Поднялись целые песчаные тучи: песок попадал Павлу Федоровичу в рот, раздражающе скрежетал на зубах, назойливо лез в глаза, врезаясь в слизистую и снижая без того сильно ухудшившуюся видимость. Вскоре, однако, ветер несколько стих и Павел Федорович ощутил на своем лице и шее редкие капли дождя. Капель становилось все больше и больше, пока не пошел моросящий дождь. Те прохожие, кого еще не распугал поднявшийся ветер, почувствовав дождь, начали спешно прятаться под навесами остановок и козырьками зданий, но Павел Федорович решил не останавливаться: он быстро шел по тротуару, ощущая, как с каждой секундой усиливалась стихия, пока вдруг, будто в мгновение, дождь не превратился в настоящий ливень. С неба лилось как из ведра: одежда Павла Федоровича, до этого еще сопротивлявшаяся каплям, промокла насквозь за считанные секунды; впрочем, до места, куда он направлялся, оставалось недалеко, и он только еще сильнее прибавил шагу, так что почти бежал по тротуару. Улицы между тем совсем опустели и лишь изредка кто-нибудь, такой же нетерпеливый и с головы до ног мокрый, проносился навстречу, непонятно для чего держа над головой пакет или сумку, совершенно бесполезную при разошедшемся на всю катушку косом ливне. Павел Федорович тоже спешил, пребывая в крайнем смятении, впопыхах оббегая лужи, скользя и чуть не падая, низко-низко опустив голову сопротивляясь крупным каплям, которые на скорости только еще сильнее били по лицу. Но пробежав, таким образом, несколько кварталов, в голове у Павла Федоровича промелькнула неожиданная мысль: вдруг понял он, что промок до последней нитки, до такой степени, что даже если бы погрузился сейчас в наполненный водой бассейн, ничего ровным счетом не изменилось бы и, осознав это, он остановился. Ясно увидел Павел Федорович, что все его смятение и спешка были совершенно напрасны, что не нужно ему больше оббегать лужи, что вообще торопиться уже некуда, и невероятная легкость и свобода пришли к нему. С минуту стоял он под проливным дождем, будто оглушенный, а когда снова двинулся вперед, то пошел уже не спеша: вышагивая спокойно и легко, он двигался, расправив плечи и подставив голову навстречу бьющим в лицо каплям, упиваясь своим безразличием к стихии и с улыбкой наблюдая за пробегавшими мимо людьми. Но пройдя так почти пять кварталов и находясь от своей цели в считаных метрах, Павел Федорович вдруг почувствовал, что дождь начал быстро стихать, а через минуту почти совсем прекратился, продолжая напоминать о себе лишь редкими легкими каплями. Тут же стало проясняться: облака рассеялись быстро, как и набежали, снова открыв совершенно чистое, голубое и безмятежное небо. Это был один из тех коротких летних ливней, которые, вдруг появившись ниоткуда, хорошенько проливают все вокруг в течение нескольких минут, чтобы потом столь же быстро уйти.

«Да-а! Мог бы и догадаться, что этот ливень ненадолго, — сокрушенно подумал Павел Федорович. — В солнечный день так внезапно начался; облака не грозовые, низкие… По хорошему-то надо было переждать», — размышлял он, уже стоя в подъезде и звоня в квартиру брата, как обычно безуспешно пытаясь изобразить какую-то мелодию.

Дверь никто не открывал. Тогда Павел Федорович, подождав для проформы какое-то время, даже несколько дольше, чем ему хотелось бы, позвонил снова, уже сильнее и продолжительнее. Из квартиры по-прежнему не доносилось никаких признаков жизни. «Возможно, никого нет», — подумал он, и в очередной раз приложившись к кнопке, просто застыл, слушая монотонный звук звонка. Он стоял так с минуту, а когда все-таки перестал звонить, то понял, что в этот раз за дверью кто-то был. Раздался глухой удар, будто с другой стороны к двери приставили мешок с сахаром, замок звонко щелкнул и дверь отворилась.

Не дожидаясь приглашения, Павел Федорович прошел внутрь. Оказавшись в квартире, он поднял голову и уже открыл было рот, желая начать разговор, но так и не смог произнести ни слова, с трудом признав в стоящем перед ним человеке своего племянника.

В коридоре было сумрачно (Роман почему-то не включил освещение), но Павел Федорович стоял к нему почти вплотную и в пробивающемся с кухни свете смог хорошо разглядеть. Роман был одет только в трико и старые тапки, с совершенно оголенным торсом; он совсем ссутулился и, понурив голову, искоса смотрел на Павла Федоровича обессилевшим взглядом. На его, крайне исхудавшем и необычайно бледном лице, крупными складками свисала кожа, особенно скопившаяся под нижними веками. Щеки Романа были покрыты двухнедельной щетиной и такая небритость особенно не соответствовала ему: волосы на его лице были очень редкими и к двадцати шести годам отрастали несуразными островками, покрывая только часть над верхней губой и самый кончик подбородка, отчего он сильно комплексовал и в обязательном порядке каждое утро начисто брился. Сейчас же у него образовались уже самые настоящие бородка и усики, имевшие совершенно бесформенный и безобразный вид, а на щеках и шее то тут, то там торчали одинокие длинные черные волоски. Голову Роман также, похоже, не стриг уже много недель подряд: его длинные засаленные до блеска волосы торчали колтунами в разные стороны; слева они были сейчас примяты, и с этой же стороны кожа на его лице сильно слежалась и пестрела вмятинами и неровностями, особенно явственно выделявшимися благодаря ярко-красному узору в местах, где капилляры оказались зажаты особенно сильно. По всему было видно, что Роман пролежал в одном положении на левом боку несколько часов; вместе с тем вид он имел, хотя и совершенно измученный, но отнюдь не заспанный.

Окинув Романа взглядом, Павел Федорович не смог совладать с собой и замер в растерянности. В большей степени его поразило даже не болезненное, состарившееся лет на пять лицо племянника, а то, что тот, всегда неизменно аккуратный и подтянутый, имел сейчас совершенно безобразный вид и внешностью своей напоминал скорее ушедшего в глубокий запой пьяницу, нежели прежнего себя. Он настолько походил на алкоголика, что Павел Федорович даже чуть подался вперед, пытаясь уловить запах перегара, но ничего похожего не ощутил: Роман, кажется, был абсолютно трезв.

— Здравствуйте, дядя Паша. Заходите, — отрешенным голосом пригласил его Роман. Он остался совершенно безучастным к замешательству дяди, который обычно появлялся с шумом, всегда первым начиная разговор, и даже не попытался объясниться с ним или изобразить на лице что-нибудь, помимо безразлично-подавленного выражения.

— Привет Ромка…, — настороженно произнес сбитый с толку Павел Федорович, но вскоре придя в себя, продолжил в своей привычной беглой и бодрой манере. — Ох, в какой ливень я сейчас попал. Вот это ливень! Давненько я таких не видел… И ведь хотел же утром зонт взять — да забыл совсем! — снимая туфли, сокрушенно зачастил он, в попытке оправдать свой внешний вид.

Павел Федорович, действительно, выглядел сейчас не самым лучшим образом. Он промок с головы и до ног. Его густая шевелюра потеряла всю свою форму и с волос, свисавших по лбу и щекам, струйками прямо на лицо стекала вода; надетые на нем брюки и рубашка прилипли к телу, а туфли предательски хлюпали при малейшем движении.

Сняв обувь, Павел Федорович выпрямился и, продолжая держать в руках на треть наполненные водой туфли, стоя сейчас в мокрых носках, которые почти сползли с него и буквально висели на ступнях, взглянул на племянника, не решаясь даже и пошевелиться.

Но Роман, похоже, вообще не замечал всей затруднительности положения, в котором оказался его дядя. Он никак не реагировал на слова Павла Федоровича, а когда тот снял туфли, то не только не предложил ему в распоряжение ванну, чтобы привести себя в порядок, но даже не изменился в лице, продолжая только молча смотреть на него.

— Ромка, может у тебя полотенце найдется? — так и не дождавшись, когда племянник предложит ему помощь, первый проявил инициативу Павел Федорович.

— Да… Можете взять в ванной, — безучастно произнес Роман.

Получив одобрение, Павел Федорович посмотрел на свои ноги и, увидев их совершенно непотребный вид, замер, как бы взвешивая и решая, что делать дальше; но придя к выводу, что выхода у него нет никакого, прямо с туфлями в руках направился через весь коридор в ванную, оставляя за собой на полу большие сорок шестого размера водяные следы.

Когда Павел Федорович удалился, Роман прошел на кухню и уселся за стол. Он облокотился на столешницу и сосредоточил все свое сознание на том, что единственно занимало его последние несколько недель — всеми силами Роман постарался вообще ни о чем не думать. Он уставился в стол, пытаясь сосчитать, сколько цветков изображено на покрывавшей его скатерти, а после принялся считать количество лепестков в них. Когда же и лепестки были посчитаны, Роман, не найдя больше себе занятия, поднялся и открыл холодильник. В холодильнике было полно еды: там лежали сырые котлеты, самые разнообразные овощи, рыба и яйца, но все это нуждалось в приготовлении и Роману никак не подходило. В итоге, окинув взглядом холодильник, он достал только банку с кукурузой и сыр. Сев за стол, Роман отрезал кусок хлеба от лежавшей тут же буханки, сделал себе сырный бутерброд и принялся жевать его, сдабривая консервированной кукурузой, которую ел ложкой прямо из банки.

В этот момент в кухню вошел Павел Федорович. Выглядел он сейчас намного более приличественно: в ванной он насухо вытерся, высушил и уложил расческой волосы и хорошенько выжал всю свою одежду, которая, хотя и стала сейчас совершенно мятой, но по крайней мере теперь не образовывала луж везде, где бы он ни остановился.

— Ой, спасибо, Ромка! — громко и жизнерадостно воскликнул Павел Федорович, садясь за стол. — А где Марина? Алина?

— Марина в больницу должна была сегодня идти; Алина с ней.

— А родители?

— Не знаю.

— Я вообще-то с твоим отцом хотел поговорить. Подожду его, ты не против?

— Подождите, — сухо обронил Роман. Он продолжил есть, но делал это как бы нехотя, принужденно, откусывая от бутерброда по чуть-чуть и медленно пережевывая, без какого-либо признака присутствия аппетита.

На кухне повисла тишина и Павел Федорович, паталогически не переносивший молчаливых пауз в разговоре, тут же принялся заполнять ее.

— Представляешь, Ромка, сегодня встретил свою знакомую — университетскую преподавательницу. Она недавно летала в Петербург к подруге, и та организовала ей поездку в Швецию. Так вот, она рассказывает, что они с Петербурга в Швецию добирались на пароме. Вот как ты себе представляешь паром? — оживленно спросил Павел Федорович, и тут же сам поспешил ответить на свой вопрос: — Большой плот, который перевозит людей, машины и тому подобное. Да?.. А там паром — это десятиэтажный дом! Представляешь?! Десятиэтажный дом!!! — горячо повторил он, по отсутствующей реакции племянника решив, что тот его попросту не расслышал. — На этом пароме и рестораны, и магазины всякие, и танцевальные клубы… боулинг, сауна с бассейном, кинотеатр!.. и даже вертолетная площадка на крыше! Ой, чудеса-а-а!!!

Несколько озадаченный безразличием Романа к своему появлению, Павел Федорович хотел сейчас заинтересовать и удивить племянника рассказом, очень сильно впечатлившим его самого. Но вопреки ожиданиям и несмотря даже на то, что рассказывал он свою историю, как всегда эмоционально, весело и легко, Роман никак не отреагировал на нее. Он, к тому времени уже дожевав свой бутерброд, слушал дядю с прежним, совершенно безразличным выражением лица. Взгляд его воспаленных, испещренных красной сосудистой сеточкой глаз был направлен на Павла Федоровича, но смотрел он как будто сквозь него, на что-то находящееся за рассказчиком, так что когда тот шевелил головой, взгляд Романа если и реагировал на это движение, то с сильным запозданием.

— Рассказывай ты, — отчаявшись заинтересовать собеседника, в улыбке обратился к племяннику Павел Федорович. — Как у тебя дела?

С этими словами Роман резко изменился в лице. Он сильно нахмурился, весь сморщился, будто испытав острую невыносимую физическую боль, и раздраженным, полным желчи взглядом зыркнул на Павла Федорович, но тут же, как опомнившись, опустил голову и, оперевшись лбом о руку, прикрыл ладонью глаза.

— Дядя Паша, вы подождите родителей, а я пойду, прилягу. Мне что-то нехорошо, — процедил Роман сквозь зубы, после чего встал, и даже не взглянув на обескураженного гостя, отправился к себе в комнату.

Совершенно растерянный и сбитый с толку Павел Федорович остался сидеть на кухне. Он слышал, что поездка Романа в Китай оказалась неудачной, но не знал никаких подробностей и сейчас по столь неожиданной и резкой реакции племянника на свой вопрос понял, что дела, похоже, обстояли намного хуже, чем он мог подумать. Павлу Федоровичу вдруг стало как-то не по себе; у него промелькнула мысль позвонить Леониду Федоровичу, чтобы узнать, когда тот будет дома и может даже поторопить его, однако он все же отказался от этой идеи, решив, что будет лучше не сообщать брату заранее о своем деле.

Вместо этого, чтобы как-то отвлечься и занять себя, он стал пытаться разобрать, о чем спорили соседи, устроившие в этот субботний вечер шумные посиделки этажом выше, но как не вслушивался в их громкую беседу, не мог понять ни единого слова. Наконец, где-то через полчаса, в подъезде послушался шум, входная дверь отворилась и в квартире появилась Юлия Романовна, а сразу следом, закрыв за собой дверь, вошел Леонид Федорович, держа в левой руке большой полиэтиленовый пакет. Оба они выглядели уставшими и вымотанными.