Тяга к свершениям: книга четвертая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Завтра в восемь в магазине, — категорически отрезал Майский и решительно направился в коридор.

В прихожей он принялся обуваться, как вдруг раздался негромкий стук в дверь. Майский открыл — это была Марина. Она стояла понурая, совершенно как мел бледная, не моргая смотря перед собой неподвижным взглядом. Ее сильно округлившиеся вытаращенные глаза были переполнены отчаянием вместе со смертельным ужасом, и только от одного взгляда в них Майский вдруг весь проникнулся чудовищным первобытным страхом, леденящим даже его душу.

Заметив Майского, Марина отрешенно, будто механически, поприветствовала его и прошла в дом, а следом молча и необычно робко для себя зашла ничего не понимающая, растерянная и по виду сильно напуганная Алина. Впервые в жизни наблюдая мать в таком состоянии, она не узнавала сейчас самого главного и близкого человека в своей жизни, совершенно не понимала ее поведение, но интуитивно чувствовала ужасную беду, и это до крайности взволновало и взбудоражило сознание бедной девочки. Увидев в коридоре Майского, Алина тут же обратила на него свой жалостливый и обескураженный взор, молящий разрешить терзавшие ее переживания, но найдя дядю в не меньшем замешательстве, перепугалась окончательно. Ее личико вдруг все искривилось в детском, каком-то абсолютном, безмерном, безысходном страхе: мышцы на нем напряглись, а подбородок задрожал и нервически запрыгал, так что Алина еле сдержала слезы, боясь сейчас даже заплакать.

Опершись рукой о стену, Марина скинула с ног свои сандалии и медленно проследовала в зал но, увидев сидевших там свекра со свекровью, да еще и в компании Павла Федоровича, остановилась в проходе и, не смотря ни на кого, замерла, уставившись как завороженная в одну точку перед собой. Голова у Марины закружилась; единственное, чего жаждала она в этот момент — уединиться в какой-нибудь комнате, но деться ей было некуда, и она просто продолжала стоять на месте.

— Что сказали, Марина? — поспешил спросить у нее Леонид Федорович, при виде невестки начав буквально на глазах тревожиться все сильнее.

Марине вдруг сильно защемило сердце. Она тяжело, обреченно выдохнула, будто морально подготавливая себя к тому, чтобы в очередной раз услышать сегодня следующие слова:

— Это рак, — тихо произнесла она, и слезы сами полились из ее неподвижных округленных глаз.

Глава вторая

I

Вопреки своему первому желанию, Майский так и не ликвидировал фирму. Произошло это потому, что на следующий же день после решения об окончательном разрыве с дядей, тот пришел на обговоренную встречу в магазине с тридцатью тысячами рублей. Достав где-то деньги, Павел Федорович принялся слезно упрашивать Майского, чтобы тот дал ему возможность одному продолжит работу в магазине, пообещав, что возьмет на себя все долги предприятия, а отданные Теретникову двадцать четыре тысячи во что бы то ни стало вернет позже, когда ситуация немного нормализуется. Если же все-таки по каким-то причинам магазин придется закрыть, то Павел Федорович заверил племянника, что в этом случае он не станет претендовать на вырученные от продажи оставшихся книг и прочего товара деньги. Недолго думая Майский согласился на уговоры дяди, и главным образом потому, что ему было уже все равно: он хотел только поскорее оставить дело, которое фактически разорило его, так что даже и не интересовался, откуда Павел Федорович взял деньги.

Сложное решение о выходе из бизнеса созревало в голове Майского долго, но реализовано было столь внезапно и быстро, что первое время он не мог даже до конца воспринять этот, уже свершившийся, факт. Однако вскоре мысли о полном и окончательном крушении его предпринимательских начинаний, которые прежде он умудрялся отгонять от себя, проявились в его сознании со всей возможной очевидностью, принеся с собою тягостные и мучительные переживания.

С того дня, как произошла их последняя с Павлом Федоровичем встреча, Майский буквально заперся у себя в квартире. Он перестал отвечать на звонки, не открывал дверь, вообще почти не выходил из дома, и все время только лежал в постели. В каком-то нездоровом несознательном стремлении уйти, отгородиться от окружавшего его мира, он, завалившись на кровать лицом к стене и поджав под себя ноги, накрывался одеялом, оставляя снаружи только голову, и в таком положении, не вставая и ничего не евши, мог проводить по целым суткам.

Несколько дней Майский думал только о постигшем его провале. Сильно угнетала его потеря всех накопленных сбережений: очень большие надежды возлагал он на эти средства, которые должны были стать материальной основой его успеха. Но еще сильнее тяготило его осознание, что он не сумел воспользоваться представившимся ему шансом реализовать, наконец, долгожданную свою мечту, и на деле оказался самым обыкновенным неудачником. Майского начали преследовать мучительные и навязчивые мысли о своей никчемности и несостоятельности, которые были особенно невыносимы для его самосознания, отличающегося крайне гипертрофированным самомнением и всецелой убежденностью в своей чрезвычайной исключительности. Не в силах переносить эти тяжелейшие переживания, подсознание Майского стало настойчиво требовать от него переложить вину за провал в бизнесе на кого-нибудь другого, и он судорожно принялся отыскивать себе оправдания. Раз за разом Майский последовательно прокручивал в памяти этапы работы над магазином, начиная с того самого момента, как Павел Федорович предложил ему партнерство, постоянно находя все новые причины своей неудачи. Он поочередно винил в провале жуликоватых поставщиков книг, которые, пользуясь слабостью дяди, подсовывали им самый бесперспективный товар, деградирующих сограждан, совершенно потерявших интерес к чтению, корыстного и нетерпеливого владельца помещения, обманщика Теретникова и, конечно же, самого Павла Федоровича. Каждый раз, приходя к подобного рода заключениям, Майский внутренне весь переполнялся желчной озлобленностью, проникался настоящей ненавистью ко всем эти людям, виновным в его неудаче. Но как не старался он полностью оправдать себя, где-то в глубине души, в своем подсознании он все равно чувствовал, что несет ответственность за провал наравне с дядей. Сутками напролет искал он успокоения в тщетной попытке сложить с себя вину, но раз за разом интуитивно подходил к мучительному пониманию своей собственной несостоятельности.

От постоянного эмоционального напряжения нервы Майского раздражились до крайности и подобно туго натянутым струнам, при малейшем воздействии издающим отчаянно высокие ноты, будто бы крича, что вот-вот могут лопнуть, они с болезненной чувствительностью реагировали на любое его душевное переживание. Каждый раз, когда Майский подступался к принятию своей неудачи, пытался взвесить ее последствия, на него набегали ощущения полного упадка и безнадежности, за которыми приходили чувства несправедливости и глубокой жалость к себе. «За что? За что уготована мне такая судьба?», — молитвенно вопрошал он в эти минуты, обращаясь сам не зная к кому, но делая это совершенно искренне, всей душой желая, чтобы хоть кто-то услышал и ответил ему. Но никто не отвечал. Когда же не было уже никакой мочи ему больше терпеть, то он, от невыносимой жалости к себе принимался рыдать, с силой стараясь выдавить из себя плачь, в надежде, что выплакавшись, ему станет легче, но и эти натужные слезы не приносили никакого облегчения.

Состояние Майского было крайне неустойчивым: душа его взбудоражилась до невозможности, так что малейшего воздействия на нее, самого незначительного порыва было достаточно, чтобы вдруг в корне изменить его настроение. Иной раз, рыдая в кровати под действием бередившего ему душу мучительного разочарования, мог он тут же начать размышлять о виновных в случившейся неудаче и, мгновенно найдя таковых, проникнуться к ним совершенно остервенелой яростью, которая всецело затмевала собой изводившие его еще минуту назад жалость к себе и отчаяние. Тут же переставал он рыдать и, в неистовой злобе, до хруста сжав зубы, начинал исступлено колотить по спинке кровати кулаком, будто пытаясь утолить свою ненависть в усиливающейся с каждым ударом боли в кисти. Потом же вдруг успокаивался, затихал, почти замирал, чтобы еще через несколько минут, неожиданно почувствовав в глубине души свою собственную вину в случившемся, снова взорваться в гневе, направленном уже в отношении самого себя, начав яростно рвать на себе волосы или бить кулаком прямо по голове.

Несколько суток подряд у Майского не было нормального здорового сна. До поздней ночи лежал он в кровати в полнейшей темноте, не в состоянии отстраниться от захвативших его мучительных раздумий. Иногда он забывался, проваливаясь из реальности, но это беспамятство никогда не длилось долго: тут же приходил он в себя, подскакивая в каком-то лихорадочном возбуждении, всегда взволнованный, мокрый от пота, будто что-то изнутри будило его, страшась окончательного погружения в сон. Так продолжалось по нескольку раз за ночь. Но как бы сильно навязчивые мысли не будоражили сознание Майского, крайнее истощение всего его организма, происходившее от раздраженных нервов и усугубленное, к тому же, недоеданием, в конце концов, брало вверх: обычно затемно, когда комната, в ожидании первых лучей солнца становилась только на самую малость светлее, он погружался в черный, плотный, без единого образа, сон. Просыпаясь же поутру, с тяжелой свинцовой головой, будто и не спав вовсе, Майский только первые пару секунд пребывал в прострации, после чего тягостные переживания вновь лавиной обрушивались на его сознание. Это мучительное, изматывающее состояние продолжалось несколько невыносимых бессонных бесконечных дней и ночей, пока, наконец, он не принял всецело свой провал.

Когда Майский осознал, что результатом его предпринимательской деятельности стало полное банкротство, потеря всех скопленных за жизнь сбережений и, более того, окончательно признал свою вину в этом, на душе у него стало заметно легче. Смирившись с поражением и взяв на себя ответственность за него, ему пришлось жестоко разочароваться в себе, как в предпринимателе, в своих собственных силах, но он остановил так страшно мучавшую его внутреннюю борьбу с самим собой.

Однако полное принятие Майским факта своей неудачи в бизнесе, которое, наконец, прекратило болезненные его терзания, в то же время заключало в себе скрытую, не менее страшную для него опасность. Майский вынужден был смириться не просто с провалом своего предпринимательского начинания — он вынужден был отказаться от сокровенной мечты, которую лелеял и заботливо вынашивал много лет подряд. В бизнесе должны были воплотиться его талант и незаурядность: все эти годы задумываемый им предпринимательский проект был для Майского единственным смыслом жизни, который сейчас оказался похоронен под обломками рухнувшей мечты.

Решительное непринятие в первые дни исинных причин и следствий своей неудачи, отчаянное, терзающее душу сопротивление реальности, было вызвано подсознательным нежеланием Майского лишать себя единственного оставшегося у него смысла жизни. Это сопротивление породило внутренний конфликт, который не мог бы продолжаться сколько-нибудь долгое время, и когда Майский все-таки пришел к принятию реальности, то почувствовал себя совершенно опустошенным. Прежняя его раздражительность и крайне обостренная реакция совсем пропали, а на смену им пришли глубокое мрачное уныние, вялость и апатия.

Он все так же почти не выходил из дома, продолжая, как и раньше только лежать в кровати. Если же все-таки возникала у него необходимость сходить в магазин за продуктами, то Майский, даже не одеваясь, а просто накинув поверх футболки и трико свою куртку, залезал в туфли и, выскочив к близлежащему киоску, покупал себе какие-нибудь консервы, после чего тут же бежал назад домой, по пути вообще ни на что не обращая внимания. Разум его не был, как прежде, взбудоражен нескончаемой вереницей мыслей и переживаний; напротив, Майский совсем перестал о чем-либо думать, ко всему на свете потеряв интерес. Просыпаясь поутру, он открывал глаза, и единственной возникавшей у него в этот момент мыслью было только желание поскорее снова заснуть. Его абсолютно не беспокоило то, что квартира начала зарастать пылью и грязью, что на кухне не найти было уже и чистой ложки, совершенно не волновало его и то, что сам он уже больше походил на домового, похабно обросшего и со всех сторон слежавшегося, пребывавшего все время в одной и той же грязной на много раз пропотевшей вонючей футболке и трико. Даже чувство голода не тревожило Майского: у него совсем пропал аппетит, и только когда живот его пустел и сжимался до такой степени, что уже начинал болеть, нехотя заставлял он себя подняться и пойти на кухню, чтобы наскоро, ничего не готовя, и даже не разогревая, закинуть в себя какие-нибудь консервы и запить их чаем. После этого он, не в силах держаться ни стоя, ни сидя, опять спешил в кровать, только бы снова придать себе горизонтальное положение. Сильнейшая ипохондрия полностью поглотила его. Он совсем уже потерял счет днями — само время утратило для него всякое значение. Ни в чем не видел он смысла своего существования, который пропал вместе с последней надеждой на реализацию себя в бизнесе.

Потеряв всякий интерес к жизни, Майский как никогда приблизился к своему крушению. Постепенно его начали посещать самые жуткие мысли. Эти мысли и раньше в разные периоды жизни приходили ему в голову, но всегда он внутренне смеялся и забавлялся ими, расценивая их как что-то совершенно для себя невозможное, непонятное и невообразимое. Но в этот раз его отношение, восприятие этих мыслей было другим. Майский вдруг начал рассматривать их как самые что ни на есть осуществимые — он начал видеть в них вероятный и вполне возможный для себя исход.

Но подсознание Майского со своей стороны очень чутко восприняло нависшую над всем его существом угрозу. Оно стало изнутри помогать ему, подсказывая, что опасность происходила из пустоты, образовавшейся в нем в результате крушения всех его надежд и потери смысла жизни. В ответ на эти сигналы, Майский совершенно несознательно начал подходить к тому, чтобы отвергнуть рухнувшую идею: бизнес, который должен был по праву возвеличить и обогатить его, стать доказательством его несомненных экстраординарных способностей, провалился, и сейчас ему было необходимо внести в свою жизнь новую цель, которая поддержала бы его. Подсознание Майского подталкивало его к выводу, что прежняя мечта его была ложью, самообманом, к необходимости найти новый смысл своего существования. Но полная нереализованность им своих мечтаний и планов, своей личности, вынуждала его не просто найти новый смысл жизни: его новая цель должна была быть еще более масштабной и основополагающей, чем прежняя, чтобы эта новая генеральная для него идея заслонила собой все предыдущие стремления — только тогда это могло бы окупить последний провал и позволило бы ему забыть о неудаче. Несознательно сосредоточился он на решении этой жизненно-необходимой для себя задачи.

Майский всецело озаботился вопросом смысла своего существования как раз в то время, когда душа его находилась в совершеннейшем разочаровании от окружающей действительности. К этому моменту он уже на протяжении многих недель кряду пребывал в своем хмуром, мрачном ипохондрическом унынии, и все вокруг рассматривал с позиции постоянно бередящих его сознание мыслей о возможной скорой смерти. Смерть, о которой он все больше задумывался в последнее время, стала его спутником, мерилом и главным критерием оценки всего и вся. И когда он, пребывая в этом состоянии, подступился к своему генеральному вопросу, то неожиданно для себя, тут же получил на него абсолютно однозначный ответ.

Почти сразу Майский осознал, что с позиции неизбежной и очень скорой смерти единственное, что имело смысл в человеческой жизни — это оставленная после себя память. То, что пропадало в скором времени после ухода человека из жизни, вдруг перестало для него нести вообще хоть какой-то смысл, и наоборот — все, что продолжало существовать после смерти человека, пусть даже косвенно напоминая о его присутствии в этом мире, приобрело для Майского совершенно иное значение. «Единственно, что имеет смысл — это оставленные после тебя деяния и память!», — эта мысль буквально впечаталась в его сознание, а полное отчаяния тщевлавное сердце сходу всецело прониклось ею. Открыв ее для себя, с жадностью загорелся он этой новой идеей, новой целью, новым смыслом жизни.

Майский принялся заново переоценивать все прожитые годы с этой точки зрения и ужаснулся, когда понял, что ни одной минуты за все сорок семь лет жизни не посвятил он делу, которое бы осталось после его смерти. Он вдруг осознал, что жил как в тумане, в каком-то непонятном, выдуманном мире. Всю жизнь он гонялся за искусственными, мимолетными целями, и цели эти, так или иначе, сводились к одному — к деньгам. Мертвецкий холод пробежал у него по спине, когда вдруг открылась ему эта мысль. «Что же я делал все это время?! — задавался он вопросом. — Все сорок семь лет своей жизни я прожил совершенно неосознанно, слепо следуя навязанным обществом ценностям. Все мои желания, которые когда-либо посещали меня, были продиктованы мне извне, а сам я так даже ни разу и не подошел к их осмыслению. Как слеп я был, как катастрофически недальновиден!».

Под влиянием сформировавшегося у него нового мировоззрения, Майский проникся вдруг глубоким презрением к деньгам и даже ко всему материальному. Значение для него теперь имело только то, что позволило бы увековечить в истории его имя; деньги же, равно как и любые другие материальные ценности с позиции его нового видения мира утратили весь свой смысл. Придя к этому выводу, Майский понял, насколько ничтожной были его прежние ценности и идеалы. С презрительной усмешкой смотрел он сейчас на прошлые свои мечты, которые недавно только составляли весь смысл его жизни. «Как дурак гонялся за всей этой показухой! Деньги, бизнес — как это все примитивно!», — думал он про себя, и эта мысль подобно бальзаму заживляла все еще кровоточащие раны его души. Крушение его мечты о собственном бизнесе и больших деньгах перестало теперь иметь для Майского хоть какое-то значение, потому что сама эта прежняя мечта потеряла для него всякий смысл. Идея сделать что-то, что запомнится в веках всецело завладела сознанием Майского. «Я оставлю свой след в истории!», — твердо решил он для себя.

Обретя, наконец, утерянный было смысл жизни, Майский стал потихоньку возвращаться в реальность. С удивлением обнаружил он, что со дня его разговора с Павлом Федоровичем в квартире родителей прошло без малого два месяца, но факт этот вызвал у него одно только пустое изумление и никакого беспокойства или сожаления. Впервые осознанно поднявшись с постели, увидел Майский и полнейший хаос, царивший в квартире, и если в зале беспорядок ограничивался видимым слоем пыли всюду вокруг и грязными тарелками, сложенными стопками на полу возле скомканной, совершенно мятой и засаленной дочерна кровати, то в кухне ситуация приближалась уже к катастрофической: раковина здесь под самый кран была заставлена посудой, остатки еды на которой успели за все это время присохнуть к ней намертво, на сплошь покрытом пятнами, мусором и крошками столе скопилось множество открытых консервных банок, среди которых в страшном количестве бегали приличного размера рыжие тараканы, последнее время частенько заглядывавшие сюда на пирушку, спускаясь, скорее всего, от соседей сверху, а в воздухе висел тяжелый тошнотворный запах, особенно сильно ощущавшийся возле раковины, под которой стояло доверху заполненное и не выносившееся уже много недель мусорное ведро. Никогда до этого не случалось Майскому находить свою квартиру в таком запущенном состоянии и первым делом принялся он за уборку. Когда же порядок в доме был восстановлен, всецело погрузился он в обдумывание своих замыслов.

Оставить свой след в истории — эта идея стала тем единственным, что сохраняло еще для Майского ценность собственного существования. Она полностью завладела им, и он вдруг в удивлении начал замечать, что всюду вокруг, в речах и мыслях самых различных людей находил он теперь подтверждения истинности своего нового смысла бытия. Не напрямую: где-то — только еле уловимыми намеками, где-то — отдельными соображениями, но везде Майский обнаруживал отклики, близкие его теперешнему мировоззрению. Он находил их в интернете, в передачах по радио, в фильмах и даже в старых своих, по многу раз перечитанных книгах, искренне удивляясь, как раньше не замечал он этих мыслей, и каждый раз все сильнее убеждаясь в том, что он пришел к пониманию истинной ценности человеческой жизни.

Но хотя Майский и обрел теперь цель, которая наполняла смыслом само его существование, он совершенно не представлял, каким образом сможет реализовать ее. Он принялся обдумывать способ запечатлеть себя в веках, но выводы, приходившие ему в голову, были самые неутешительные. Он был уже далеко не молод — ему подходило к пятидесяти, да к тому же у него совсем не было денег. «Ни времени, ни средств», — заключил он про себя, и сознание этого ввергло его в полнейшее уныние. В то же время отказаться от этого единственного оставшегося у него смысла жизни Майский никак не мог, отчего он озадачился навязчивыми и мучительными в своей безысходности поисками.

Но было у Майского еще одно дело, о котором он вспомнил сразу же, выйдя только из своей ипохондрии. Перед ним вновь со всей своей остротой встал вопрос о средствах к существованию — тех пяти тысяч в месяц пенсии, которые выплачивали ему сейчас, на жизнь просто не хватало. На эти деньги можно было только кое-как питаться, и более ничего; ему же требовалось еще хотя-бы одеваться, не говоря уже о том, чтобы оплачивать воду и свет в квартире. Припомнив, впрочем, свой визит в пенсионный фонд и разговор с Белокобыльским, Майский несколько даже приободрился: юрист обещал ему все исправить, восстановить прежний размер пенсии и вернуть невыплаченную за все эти месяцы разницу. Воодушевленный этим фактом, Майский, быстро нашел в папке, к которой он с того самого дня и не прикасался, список документов, запрошенный с него Белокобыльским, и приступил к их сбору.