Воспоминания о службе в Финляндии во время Первой мировой войны. 1914–1917: читать начало книги онлайн

За казенными офицерскими домами немецкими агентами была установлена слежка, и в течение ночи было сделано несколько попыток нападения как на отдельных офицеров, так и на войсковые штабы и даже офицерские квартиры. Один из штаб-офицеров, в четвертом часу ночи вышедший из казенного дома по Высокогорной улице (угол Рэддэльской) не через главный подъезд, а через дверь рядом, за которой не было наблюдения, подвергся нападению двух лиц и спасся лишь благодаря тому, что прекрасно владел шашкой, которой нанес нападавшим ранения и отстранил направленные на него дула револьверов, вышибив их из рук нападавших, которые обратились в бегство и скрылись в саду церкви Святого Иоанна. Через несколько минут этот же штаб-офицер, подполковник Д., подвергся вторичному нападению на Нюлландской улице, столкнувшись лицом к лицу с опередившими его со стороны Б. Робертской и Фредрикской улиц германскими агентами, один из которых имел в руках ручную гранату, которую офицер успел вырвать и, обладая большой физической силой, свалил другого ударом кулака в снежный сугроб. Подъехавший случайно с ночной биржи извозчик и угроза гранатой заставили нападавших обратиться в бегство. Едва этот штаб-офицер успел войти в ворота дома на Фредрикской улице, где находился караул от 511-го Сычевского полка, как к дому подкатил автомобиль и, не останавливаясь, ввиду наличия караула проехал мимо и скрылся за углом Банской улицы, но сидевшие в нем германские агенты произвели по направлению ворот несколько выстрелов из винтовок. Караул отвечал огнем. Полчаса спустя был совершен налет на офицерский дом на углу Бульварной и Альбертской улиц № 21/25 на двух автомобилях, двукратно повторенный, но оба раза отбитый огнем караула из ворот дома. На этот раз налет был совершен на контрразведывательное отделение Свеаборгской крепости, помещавшееся в этом доме. Четыре раза в течение ночи возобновлялись эти налеты на дом по Альбертской улице, и каждый раз караул их отбивал. Наутро были найдены обильные следы крови около ворот на свежем снегу и листок, на котором были начертаны латинскими буквами Гельсингфорсского гарнизона, принадлежавшего к составу армии и флота, с указанием занимаемой должности и где их можно найти на службе и дома на квартире. Список этот был контрразведкой крепости сейчас же передан в Исполнительный комитет. Эти офицеры подлежали уничтожению.

Около половины шестого утра на квартиру одного из офицеров, состоявшего на службе в штабе командующего флотом, позвонил состоявший за штатом полковник упраздненных бывших финских войск и просил срочно зайти к нему для важного разговора. Этот полковник сказал, что ему достоверно известно, что ряду офицеров (он перечислил около тридцати фамилий) угрожает в этот день смерть от рук германских эмиссаров, и просил доложить об этом командующему флотом и предупредить офицеров об опасности. Это оказалось правдой, и благодаря этому предупреждению ряд офицеров избежали опасности быть убитыми, так как в течение двух дней немецкие агенты разыскивали этих офицеров, желая с ними расправиться.

Утро 4 марта выдалось необычайно солнечным, ясным, тихим (метель к утру утихла), но морозным. В городе до восьми с половиной часов утра был полный покой. Народа на улицах было мало. Вагоны трамвая не вышли, так как служащие еще накануне объявили забастовку. Шоферы избегали выезжать на улицу, потому что еще с вечера их насильно захватывали матросы и германские эмиссары, и многие из них подверглись обстрелу. Извозчиков было мало. Рано утром член Исполнительного комитета поручик Шишкин прибыл в крепость и освободил всех офицеров из-под ареста.

В 8 часов утра по предложению Исполнительного комитета войска из всех казарм выступили на Сенатскую площадь, где назначен был митинг с успокоительными целями. Над Сенатом взвился красный флаг с изображением финского герба, употреблявшийся иногда и раньше. На площади же председатель комитета должен был прочитать Манифест об отречении государя императора. Из Петрограда пришел рано утром почтовый поезд, привезший Известия Государственной думы, и матросы тут же на площади раздавали эти бюллетени желающим. Было объявлено, что около 11 часов утра ожидается курьерский поезд с членами Государственной думы.

К 9 часам утра весь вокзал наполнился солдатами и матросами.

Прибывшие вместе с нижними чинами рабочие и германские эмиссары, заметив на вокзале жандармскую железнодорожную полицию, приступили к аресту. К счастью, дело обошлось без пролития крови благодаря присутствию на станции унтер-офицерского корпуса от линейного корабля «Гангут», начальник которого, вмешавшись в дело, собрал всех жандармских унтер-офицеров в дежурной комнате. Там же находился и начальник управления генерал-лейтенант Фрейберг, который там проживал. К дверям комнат управления, помещавшихся в третьем этаже станционного здания, этот же унтер-офицер приставил двух человек. Такой исход дела не понравился немецким наемникам, и те, узнав, что в соседних комнатах помещается военная цензура, начали подстрекать нижних чинов ее разгромить. В какие-нибудь четверть часа вся цензура была разгромлена: столы и стулья перевернуты, мешки с почтой опорожнены и письма разобраны. Работавшие в цензуре почтовые чиновники в знак протеста объявили забастовку, опасаясь вполне естественной ответственности за могущую быть утерю ценной международной и внутренней корреспонденции, до тех пор, пока положение не даст им спокойно работать.

Многочисленные служащие в опале, около 200 человек, конечно, разбежались. Случайно задержавшийся военный цензор подпоручик Смоленский (призван из Государственного ополчения в чине статского советника из учителей гимназии) был жестоко избит матросами. От полученных нервных потрясений он через несколько часов скончался от паралича сердца. Часовые у комнат с арестованными жандармами отвлеклись от охраны входов, заинтересовавшись разгромом, чем воспользовался начальник управления генерал Фрейберг и, одевшись в штатское платье, спокойно вышел на улицу, благодаря чему и остался жив, так как пущенная германскими эмиссарами клевета на старика генерала вызвала вспышку необычайной ярости со стороны матросов, хотевших немедленно с ним расправиться. Дело заключалось в том, что около половины десятого утра на станцию Гельсингфорс прибыли четыре цистерны со спиртом для нужд лазаретов в Гельсингфорсе, которых одного только финляндского Сената было четырнадцать, не считая военных госпиталей, и один вагон с вином. Немецкие агенты пустили слух, что груз этот прибыл из Царского Села на имя генерала Фрейберга, чтобы возбудить нижних чинов против него. Почти одновременно были найдены на столе у генерала копии посланных им еще ночью телеграмм по линии Финляндских железных дорог с приказанием всем оставаться на своих постах, так как еще не все потеряно и возможно восстановление порядка. Оно действительно было возможно, если бы не преступная трусость коменданта города генерала Кетхудова. Между этими телеграммами и цистернами со спиртом видели прямую связь и предполагали, что надежда на восстановление положения кроется именно в вине. Начался грабеж. Исполнительный комитет, опасаясь, что нижние чины перепьются и благодаря этому все завоевания революции сведутся к нулю, отдал распоряжение о переводе цистерн и вагона на один из запасных путей станции Фредриксберг (первая станция от Гельсингфорса).

Первые два утренних поезда на Або в 8 часов и на Таммерфорсе в восемь с половиной утра успели уйти, хотя последний и с получасовым опозданием, лишь благодаря тому, что дежурный по станции не стал больше ждать контроля, который должен был прибыть от Исполнительного комитета для проверки отъезжающих, дал сигнал к отправлению поезда. У первого же семафора была сделана попытка задержать поезд, но она закончилась неудачей. С этим поездом уехали три офицера, жизнь которых от этого зависела, так как их фамилии стояли одними из первых в найденном списке. С этим же поездом выехали матросы, солдаты и агитаторы в прибрежные города края.

Остановить поезд уже было нельзя. Связь с другими городами не была еще налажена, так как там не было исполнительных комитетов и войска находились в руках своих начальников.

На всех заставах нижние чины поставили караулы для задержания офицеров, если бы таковые пожелали уехать из города, также и на станции Гельсингфорс. Мера эта была уже запоздалой, так как те, кому нужно было исчезнуть, благополучно успели уехать в провинцию. Большинство из уехавших были позже арестованы, но во всяком случае избежали расправы. Следует заметить, что местное рабочее население в этом отношении шло целиком навстречу солдатским массам и спешило выдать каждого замеченного им офицера для расправы с ним.

Рано утром, когда упомянутый список был доставлен в Исполнительный комитет, последний тогда же решил организовать Охранное отделение, или Отделение по охранению завоеваний революции, во главе которого встал прапорщик Свеаборгской крепостной артиллерии Боровитинов, приступивший сейчас же к аресту офицеров – чинов отдельного корпуса жандармов и высших штабов – в целях охранения их жизни от покушений со стороны германских агентов.

Как Исполнительный комитет, так и немецкие наемники бросились ловить в первую очередь начальника Жандармского управления генерала Еремина и его адъютанта ротмистра Маслова.

Генерал Еремин – человек колоссального ума, воли и выдержки. Около 8 часов утра он спокойно оделся в штатское платье и ушел на конспиративную квартиру на Владимирской улице, куда с вечера еще перешли семьи его и адъютанта.

В течение нескольких дней он совершенно спокойно разгуливал по городу, бывая в самых опасных местах, не будучи совершенно никем узнан. Он присутствовал и при убийстве командующего флотом.

Ротмистру Маслову пришлось много тяжелее. На его квартиру был совершен утром 4 марта налет германскими агентами. Предупрежденный об этом в самую последнюю минуту он купил у швейцара дома, бывшего агента управления (Филера), за 500 марок штатское платье и сапоги, во что и переоделся, изменив свою наружность. Ян Данковский вывел его на улицу, и ротмистр Маслов мог воочию убедиться, наблюдая за домом из сада церкви Святого Иоанна, как настойчиво его искали какие-то темные организации. Наняв извозчика, он выехал в Мальм, откуда ему пришлось пешком продолжать дорогу. Около деревни Тусьбю он услышал пгум приближавшегося автомобиля со стороны города. Бросившись с дороги в лес он был вскоре окружен двумя собаками-ищейками, подбежавшими к нему. Сжимая в руке маузер, ротмистр Маслов уже обдумывал, как ему лучше и дороже продать свою жизнь. К его большому удивлению собаки, обнюхав его, продолжали свой путь дальше, куда за ними по дороге поехал и автомобиль, в котором сидело несколько матросов, солдат, рабочих и немецких агентов. Переночевав на одной русской даче, он утром продолжил свой путь дальше, узнав по дороге, что, не найдя его, автомобиль доехал до станции Хювингя, где захватили начальника станции города Ило, состоявшего агентом Жандармского управления, и повесили его в клозете при станции… Ему удалось благодаря помощи полковника Загорского удачно переехать границу в Белоостров.

Неделя пребывания в Крестах была для него сплошным мучением, так как его и там не оставляли в покое. Исполнительный комитет в Гельсингфорсе, подстрекаемый темными личностями, все время требовал его ареста и возвращения в Гельсингфорс для расправы с ним немецких агентов…

Таких случаев, как описанный, было несколько. Особенно тяжелым явилось положение начальника Оперативной канцелярии штаба командующего флотом подполковника Нордманна с чинами его управления, которых в течение трех дней осаждали те же темные организации, добиваясь их смерти. Если бы несвоевременно прибывшая помощь в лице караула от Исполнительного комитета, то дело для него закончилось бы очень плохо. Дело это смогли быстро наладить еще потому, что состоявший при канцелярии Барановский, до войны младший переводчик Канцелярии финляндского генерал-губернатора, был выбран в члены Исполнительного комитета, где пользовался большим влиянием.

Арестованных по приказу Исполнительного комитета офицеров на автомобиле отвозили в помещение комитета в Морском собрании на Скатуддене. Позже отвозили в 5-й Временный лазарет Императорского финляндского сената на станции железной дороги, откуда затем постепенно отправляли в Петроград.

Аресты производились исключительно офицерами и, имея свою хорошую сторону, скоро дали повод матросам, подстрекаемым темными личностями, производить таковые самолично, обходя офицерские квартиры, вытаскивая оттуда офицеров и расправляясь с ними на улице перед окнами их квартир на глазах семей.

Днем 4 марта германские эмиссары ворвались в дом № 21/4 по Высокогорной улице, где помещались некоторые штабы и учреждения. В помещении военно-цензурной комиссии был ими тяжело избит прикомандированный для письменных занятий прапорщик 509-го пехотного Гжатского полка Федоров, впоследствии скончавшийся от этих побоев, и убит секретарь редакции «Финляндской газеты» Н. С. Рождественский. Днем погибли штабс-капитан по адмиралтейству Балашов, лейтенант фон Стихт и инженер-механик лейтенант Бакалынь от руки той же таинственной германской организации.

Войска и флот уже вышли из подчинения. Часть их занималась выборами в комитеты и в Исполнительный комитет Гельсингфорса, на что вице-адмирал Непенин дал разрешение еще накануне, а другая часть собиралась на площади для чтения Манифеста и встречи депутатов от Государственной думы или бродила по городу. С раннего утра на «Кречете» появились депутации с кораблей. Начались разговоры, ничем не закончившиеся. В порту собирался митинг для выборов командующего флотом. Вошедший в связь с организациями капитан 2-го ранга Муравьев провел на эту должность вице-адмирала Максимова, занимавшего пост начальника минной обороны Балтийского моря. Адмирал родился в Финляндии и хорошо владел местными языками и по-русски говорил даже с акцентом, ввиду чего был известен во флоте под именем «pojlca[12]». При назначении вице-адмирала Непенина на пост командующего флотом он считал себя обойденным.

Выборы были только для проформы, да на них было и мало народа. Максимов был намечен еще накануне и все равно был бы проведен на эту должность Совдепом. В начале 11 часов утра он явился в штаб командующего вместе с капитаном 2-го ранга Муравьевым и вступил в пререкания с офицерами, требуя немедленного допуска к адмиралу Нежнину, заявляя, что он выбран флотом в командующие.

Адмирал Непенин в конце концов согласился, чтобы положить конец всяким пререканиям, что Максимов будет контролировать все распоряжения, от него исходящие, а должность он ему сдаст лишь тогда, когда получит об этом указание Временного правительства.

Максимов уехал на автомобиле под флагом командующего флотом и большим красным флагом в штаб крепости для переговоров с комендантом в отношении установления единства власти.

Был составлен и выпущен приказ по флоту, которым приветствовался новый строй, но уже через какой-нибудь час в штаб командующего было принято радио с призывом ко всему флогу не верить адмиралу Непенину: «Товарищи матросы, не верьте тирану! Вспомните о приказе об отдании чести. Нет! От вампиров старого строя мы не ползшим свободы. Мы ожидаем депутацию, а когда к нему были посланы депутаты от толпы, то неожиданно «Кречет» давал сигналы: «Прислать сформированный полк». Нет! Смерть тирану – и никакой веры от объединенной флотской организации демократов».

Кем было отправлено это радио, установить не удалось.

После отъезда Максимова адмирал Непенин отправил в Государственную думу следующую телеграмму: «Сейчас прибыл ко мне начальник минной обороны вице-адмирал Максимов и доложил, что приехавшая к нему грзчша, состоящая из разнородной команды и офицеров морских и сухопутных, на посыльное судно «Чайка», где он был арестован, сообщила о его избрании на пост командующего флотом. Линейный корабль «Император Павел I», играющий сейчас существенную роль, дал телефонограмму не исполнять моих приказаний. Условился с адмиралом Максимовым, что дальнейшие распоряжения будут подписываться во избежание двоевластия им и мною. Непенин».

На Сенатскую площадь, однако, вышли не все войсковые части гарнизона, поэтому матросы и агитаторы опять забегали по городу, мутя нижних чинов. В Сернэсе ими был смущен расквартированный там 511-й пехотный Сычевский полк, арестовавший своего командира, старого лихого финляндца полковника Ржевусского, начальника хозяйственной части и полкового адъютанта, а позже были арестованы и все офицеры полка. В 510-м пехотном Волховском полку матросов встретил командир первого батальона полковника Семова с офицерами и в такой решительной форме заявил матросам, что его солдаты будут слушать только его и пойдут только с ним туда, куда это будет нужно, что те оторопели. Волховцы поддержали своего командира, прогнав матросов. Тогда толпа отправилась в саперные казармы на Рунебергскую улицу. В канцелярии помещавшейся там воздухоплавательной роты Свеаборгской крепости сидел ее командир штабс-капитан Левицкий и разбирал служебную почту. Матросы обратились к нему с вопросом, почему он не вышел с ротой на Сенатскую площадь для выслушивания Манифеста об отречении государя. Офицер отвечал, что он никакого распоряжения не получал, а потому не считал необходимым туда идти. Неизвестный матрос тут же убил штабс-капитана Левицкого, выстрелив ему в голову. Это был один из лучших кадровых офицеров в крепости. Убийство не было случайным. По дороге матросы увидели в одном из окон прапорщика Логинова, служившего в Строительстве сухопутного фронта Свеаборгской крепости. Двое матросов зашли в дом и отобранным у офицера револьвером, с которым они не умели обращаться, пытались его застрелить. Хозяйка квартиры, где жил этот офицер, догадалась внести завтрак с выпивкой, и матросы оставили свое намерение. Несколько дней спустя (6 марта) комендант города генерал-майор Кетхудов избавился от смерти тем же способом. Когда к нему на квартиру приехали матросы, чтобы его арестовать и по дороге убить как бывшего флигель-адъютанта, он предложил им на дорогу хватить по стаканчику коньяку, а сам позвонил в комитет, откуда сейчас же прибыли два офицера с нарядом матросов и освободили генерала от посетителей.

В десять с половиной утра Исполнительный комитет отдал распоряжение о выходе всех частей на Вокзальную площадь для встречи прибывающих депутатов из Петрограда. Одновременно приказывалось отобрать у офицеров холодное и огнестрельное оружие и сдать таковое в комитет. Не все части пожелали, однако, подчиниться последнему распоряжению, оставив оружие у своих офицеров. По казармам разъезжал на автомобиле какой-то пехотный прапорщик с большим красным бантом на шинели и требовал скорейшего выхода на площадь. Когда он подъехал к саперной казарме, то матросы сняли его с автомобиля и отправились продолжать свою работу уже без толпы. Последняя, поглазев немного вслед уехавшим, бросилась назад в казармы. Во дворе был ею выловлен фельдфебель воздухоплавательной роты подпрапорщик Пушкин, которого привели к воротам и спросили у дневального, что тот может сказать в защиту фельдфебеля, так как они собираются его сейчас убить. Негодяй дневальный дал самую мрачную аттестацию честному служаке, результатом которой явилась бесчеловечная расправа толпы со сверхсрочнослужащим. Дневальный потом испугался ответственности и поспешил поскорее спровадить со двора тело убитого, которое было найдено только спустя несколько дней в виде бесформенной массы, и только по форме признали, кому принадлежало тело.

Распоряжением Исполнительного комитета посреди железнодорожной площади сооружалась площадка для ораторов в связи с приездом депутатов. Для наблюдения за порядком на площади находился член охраны Народной свободы прапорщик Бриллиантов. На платформе был выставлен почетный караул и должен был собраться весь Исполнительный комитет.

[12] Poika (финск.) – мальчик, парень.