Она неопределенно махнула рукой. Взяла с плиты ведро, в котором грелась вода.
– Пойду сполоснусь.
Глеб нечувствительно пообедал, съел гороховый суп – замечательно пахучий и вкусный, со шкварками, и Глеб понимал умом, что суп замечательный, но удовольствия от этого не получал, даже наоборот, раздражало, и жареная картошка с квашеной капустой были хороши, как и вчера, и это тоже было обидно.
Но постепенно он приходил в себя и понимал, что Юля права. Действительно, какое у них будущее? И разница в возрасте довольно большая, и вообще – все разное. Образование, воспитание, привычки. Да и не в этом дело, а в том, что слишком все сгоряча. За один вечер и одну ночь любовь не возникает. Короткая влюбленность на почве телесной жажды – да, возможно, и то у одного, а чтобы у обоих… Нет, глупость вышла бы из этого, и умница Юля, безошибочно поступила.
Глеб поторопился доесть, поднялся наверх за дорожной своей сумкой и тут же спустился, вышел на улицу, чтобы там подождать машину.
Машина подъехала – пыльная «копейка», битая и мятая во многих местах. Вышел директор, одобрительно сказал:
– Уже готовы? Николай вас мигом домчит!
Глеб сел к Николаю, который сунул ему руку-лопату. Этот хмурый директорский сын был лет на десять старше Глеба и выглядел мужик мужиком – нечесаный, небритый, рубашка и штаны в масляных пятнах. Наверное, трудится в какой-то сельской мастерской и недоволен, что оторвали от работы.
Через минуту выехали из Калиновки и оказались среди полей и холмов, взгляду и уму не на что отвлечься, поневоле думаешь о своем.
Все замечательно, все отлично, говорил себе Глеб. У тебя было чудесное приключение, ночь с юной девушкой. Будешь рассказывать друзьям, они позавидуют. Еще и не поверят, пожалуй. А когда-нибудь расскажешь и жене – как все мужья рассказывают о грехах молодости, пытаясь поднять свою неизбежно падающую в брачной рутине цену. А жена будет под стать ему – тонкая, ироничная интеллектуалка вроде Эллы Долженко, с которой, жаль, ничего не получилось, а могло бы.
Но чем дальше от Калиновки, тем явственнее воспоминалась ночь, когда он владел этой девочкой и при этом казался себе намного опытнее и сильнее, чем обычно. А Юля отзывалась на его ласки с послушным уважением, ее догадливая податливость обозначала: ты мужчина, тебе виднее, как и что нужно делать.
Решение возникло раньше, чем Глеб успел его обдумать. Он сказал:
– Эх, черт, придется вернуться, я забыл там…
Сын директора глянул на него и хмыкнул, хитрой мужицкой чуйкой поняв, что Глеб врет, хотя тот еще не успел соврать.
И Глеб не стал придумывать, переговорил:
– Не забыл я ничего, а просто – надо вернуться.
– Точно? – усомнился сын директора.
– Я же сказал – надо!
И Глеб вернулся.
Он думал, что придется уговаривать Юлю, но нет, она заплакала, засмеялась, быстро собралась, обняла бабу Катю…
Слегка даже досадно было, что не пришлось сказать те слова, которые Глеб придумал на обратном пути. И он прошептал ей на ухо, когда ехали в райцентр, сидя на заднем сиденье, а сын директора даже зеркало повернул так, чтобы не видеть их и не подсмотреть ненароком чего-то деликатно личного.
– Мне для себя скучно жить, вернее, неинтересно, вернее, ровно как-то, – шепотом произносил Глеб свою программную речь. – Я все искал, для кого жить. И я нашел. Понимаешь?
– Перестань. Все равно все для себя живут. Ты еще сто раз пожалеешь. И я тоже. Но ладно, как будет, так пусть и будет.
– Вот, собственно, и вся история, – сказал Глеб, то есть Глеб Васильевич Дорофеев, с которым мы коротали время за шахматами и разговорами в больничной столовой. В промежутках между приемами пищи она служила комнатой отдыха и общения, поскольку других рекреационных зон в этой клинике, как и во всех прочих, не было предусмотрено. Больные в больницу лечиться ложатся, а не отдыхать и развлекаться, такова, видимо, логика здравоохранителей, как государственных, так и частных. Дорофеев приехал из своего города в столицу к знаменитому врачу на операцию, а я кое-что обследовал. Мы познакомились лишь позавчера, а сегодня он узнал, кто я такой, услышав мой разговор по телефону о новой книге. Спросил фамилию, извинился, что не читал, а потом я заметил, что он все поглядывает и поглядывает в мою сторону. Подошел в коридоре, предложил сыграть в шахматы. За шахматами сказал то, что я не раз слышал от попутчиков, кратковременных знакомых и совсем посторонних:
– Я вам такую историю изложу – отличный роман напишете!
Каждый уверен, что события его жизни особенны и уникальны, а я знаю – все повторяются, нет практически ничего, что в том или ином виде не пережили бы другие.
Но я согласился, и он изложил. Закончив, спросил:
– Получится роман из этого?
– Нет, – мстительно сказал я. – Даже рассказа не получится. Нет неожиданных поворотов, чего-то такого… Главное, а дальше-то что?
– Как что? Двадцать пять лет вместе живем, двое сыновей, взрослые уже. Вот, гляньте.