Марк отошел и вскоре вернулся.
– Она делает композиции для интерьеров. Гризайль, маркетри, коллаж, это сейчас востребовано.
Анфимов из трех слов понял лишь одно и почувствовал раздражение.
– А зовут как?
– Лена.
– Не повезло.
– Почему?
– А у меня с женщинами, которые Лены, никогда ничего не получается. Рок какой-то. Мои имена – Таня, Катя, Наталья. Ольга еще, – вспомнил и добавил Анфимов.
– Друг мой, успокойся, будь она хоть трижды Ольга, ничего бы не вышло. Сам посуди, двадцать семь лет, красавица, удачно сходила замуж за миллионера, не нашего, долларового, еще удачней развелась, у нее и капитал, и зарабатывает прилично, детей нет, ты представляешь, какой у нее выбор?
– Я тоже не последний человек. И сорок лет – не возраст.
– Согласен, в России тебя знают, но тут другой компот. И другие сухофрукты. Не обижайся.
Однако Анфимов был уже обижен. Оказывается, не он был единственным героем мероприятия, сначала слушание квартета местных любителей классики, потом – или до того, или одновременно – рассматривание работ этой самой Лены, Лены Миллер по мужу, уточнил Марк, она оставила себе его фамилию, а своя была Черенкова. И лишь в конце выступление Анфимова, планируется полчаса.
– На сладкое, – успокоил Марк. – Важно не то, что будет здесь, а то, что в газетах напишут. Создаем информационный повод.
– Ага. Имитируем бурную деятельность.
– Довольно оскорбительно с твоей стороны.
– Как и с твоей. Я идиотом себя чувствую. Всем чужой и никому не нужный.
Это было не совсем так, к Анфимову подходили люди – и какой-то дипломат, которого сюда занесло, и немецкий переводчик, и русская молодая пара, занимающаяся в Цюрихе туристическим сервисом для соотечественников, и пожилой эмигрант последней волны, заверивший, что читал все книги Анфимова и сумевший вспомнить два названия из десяти. Отдельно приятно было пообщаться с замечательным русским писателем Михаилом Шишкиным, проживавшим тогда в Швейцарии. Они пересекались в Москве, мимолетно общались, многие критики ставили Шишкина вровень с Анфимовым, а то и выше, Анфимова это не уязвляло, он почему-то не воспринимал как конкурентов авторов, живущих за границей, пусть они пишут трижды прекрасно.
– Местное вино попробуйте, – предложил Шишкин. – Оно неплохое, хотя швейцарцы на экспорт ничего не производят. Пино гри мне особенно нравится.
И опять Анфимов почувствовал раздражение: он в винах совсем не разбирался, пил редко и только водку и пиво.
– Нет, спасибо, – сказал он. – Я на выездах не рискую, я запойный.
– Серьезно? – спросил Шишкин, и в голосе его Анфимову послышалось сочувствие упорядоченного человека, который подобным порокам не подвержен, но о губительности их наслышан. Анфимов же упорядоченности ни в ком и ни в чем не любил.
И, отойдя от Шишкина, он вдруг взял с фуршетного стола стакан, бухнул в него половину из ближайшей водочной бутылки и выпил так легко, будто в этом не было никакой опасности.
Ерунда, сказал он себе мысленно. Сегодня я не сорвусь, я помню, что не дома, что тут в недельное беспамятство не рухнешь и бригаду врачей не вызовешь. Нельзя – значит нельзя.
И выпил еще полстакана.
А квартет уже играл, и многие сидели перед ним, но позволялось и фланировать по залу, и даже негромко разговаривать, вежливо глядя при этом на музыкантов и показывая этим, что мы слушаем, слушаем, просто сразу же обмениваемся впечатлениями. Анфимов подошел к Лене и сказал:
– Значит, это ваши работы?
– Да. А вы Николай Анфимов?
– Я Николай Анфимов.
– Хотела познакомиться, не успела. О вас говорят с восторгом.
Легкий акцент. Наверное, давно за границей. Хотя некоторые акцент себе быстро придумывают – для шарма.