Однажды он сидел там, стараясь ни о чем не думать. Слушал журчание воды, смотрел на черный стеклянистый снег, на кусты по краю оврага. Почки на кустах набухли, с ветвей свешивались длинные сережки. Флавий уловил тонкий аромат, схожий с ароматом сирени, прижался лицом к оживающим ветвям и застыл. Его настигли мысли о Магде. О Магде живой и теплой. О Магде, способной усладить и насытить тело. Кругом весна, а Магды нет, и он мертвый. Мертвый… Никогда больше он не привлечет ни женщину, ни мужчину, никогда не получит ни ласки, ни восторгов.
Скоро он забудет, каково это — быть живым, и перестанет тосковать по жизни. Ляжет в весеннюю грязь, серый и мертвый под светом и синевой. Сухая ветка весной… Он всхлипнул. А ведь раньше подобная метафора заставила бы его скривиться.
И вот когда он совсем приуныл, размышляя о литературе, со стороны леса по дну оврага к нему вышла Рената — в одежде скогарского охотника, в круглой шапочке, с мечом на боку, с луком за плечом. Она двигалась быстро и уверенно, а увидев его, замерла.
— Флавий? Пресветлые боги, Флавий! На кого вы похожи!
Он дернулся бежать, хотя понимал, что бежать некуда, разве что выскочить на открытое поле перед калиткой.
— Погодите! — позвала Рената. — Надо поговорить.
— Что? — Флавий совсем растерялся. — О чем?
Маркус предлагал попросить помощи у Ренаты. Что ж, вот и она, а Флавий дрожит, как заяц. Надо собраться с силами. Где его манеры? Надо склониться перед госпожой.
От поклона потемнело в глазах, и голова пошла кругом. Рената молчала, опустив глаза. Она как будто смутилась.
— Спасибо за Уирку, — наконец сказала она.
— Не за что. Я ни при чем.
— Разве вы не помогали ей? Разве не вы убедили Растуса вернуть ее нам?
«Интересно, с чего она это взяла? — подумал Флавий. — Неужели Уирка рассказала? Ну, может, ей я и правда показался спасителем».
— Как она?
— Жива.
«Это я понял», — подумал Флавий и сам удивился своему раздражению. Он присматривался к кустам за спиной Ренаты, прислушивался — нет, никого. Ждут? Или она правда одна? В чем тогда подвох? Или нет никакого подвоха?
Куда она шла — в усадьбу? Следить за людьми лагмана? Или Ансельм со своими всё же перебрался в усадьбу? Спрашивать об этом напрямую, конечно, не стоит.
— Ну и хорошо, — он изобразил улыбку. — С вашей кузиной сложно. Я понимаю, как вы мучились, пока она росла.
— Да он еще не выросла.
Ответная улыбка тронула губы Ренаты. Флавий пропустил смешок, и она рассмеялась тоже, коротко и сухо, будто кашляла. И тотчас себя оборвала. Уставилась на него в упор своим честным взглядом — будто сверло воткнула.
— Я знаю, как вам тяжело.
Флавий едва сдержался, чтобы не прервать ее какой-нибудь колкостью. Рената, должно быть, поняла, что допустила бестактность, и поправилась:
— То есть не знаю, конечно. Я только читала о нексумах. Странно, что именно вы… Что вы способны на вечную любовь.
«Ого! Слышишь, Магда? У нас вечная любовь. Вот как это называется! Представляешь?»
— Я понимаю, как это чудовищно — когда чужая душа тянет в могилу, — не унималась Рената.
«Ох, откуда она знает?»
— Да, именно тянет, — сказал Флавий. — То самое слово.
Рената волновалась все больше и больше: вся так и вытянулась в струнку, Флавию даже показалось, что она вибрирует. Голос ее звенел:
— Должно быть, и Магде плохо. Ей будет легче, если вы успокоитесь.
«Слышишь, Магда? Ты меня чувствуешь? Если бы ты могла хоть что-то чувствовать, ты не оставила бы меня… Одного».