— А кто он, правда, такой? Откуда вылез? Почему называет себя конунгом?
Ларций расспрашивал без интереса, и Маркус ответил в тон:
— Здесь путаная история. Местные дрязги: кто-то кого-то родил, кто-то кого-то убил. Вроде бы отец теперешнего конунга, Магнуса, был избран на общескогарском тинге после убийства конунга Стурре. Поговаривают, что именно отец Магнуса подослал к Стурре убийц. А через десять лет явился разбойник Сверри и заявил, то убитый приходится ему то ли отцом, то ли дедом. Люди Магнуса, понятное дело, считают Сверри самозванцем. Доказательств у обеих сторон нет никаких, если не посчитать доказательством то, что дружинники Стурре признали над собой главенство Сверри. Но ведь сторонники убитого могли поднять на щит любого, лишь бы отомстить. В общем, сложно всё это и не очень интересно. Но Арзрану понадобился этот Сверри, и приходится вникать.
— А зачем Арзрану скогарские разбойники?
— Кушать. Набираться сил. Если нашлись дураки, готовые устроить большое кровопролитие, отчего бы не поживиться за их счет?
— Арзран заставит скогарцев жертвовать ему жизни? Он настолько осмелел? Как он это сделает?
— Этот вопрос мы сейчас и решаем, — сказал Маркус. — Сверри остановился в трех днях пути отсюда. Я еду к нему.
— Хорошо. Ждать вас не раньше лета, я полагаю?
— Д-да. Всё — по обстоятельствам.
— Удачи в делах. О любой перемене сообщи немедленно.
И шар погас.
Маркус повел плечами. Неуютное впечатление осталось от разговора. Значит, он, Маркус, выкручивайся как хочешь, обхаживай дикого разбойника, утихомиривай патрона, питай Арзрана, вези в империю. А вдруг Арзран не захочет? Как Маркус с ним справится? Еще необходимо отобрать у Ансельма черный кинжал — как? И еще Флавия стабилизируй. Зачем Ларцию Флавий, понятно: для экспериментов с нексумной связью. А вот зачем ему целое божество? Теперь-то с Арзраном справиться труднее, чем тогда, когда он был тенью, выходящей на свет через сны. Теперь Арзран даже Ларцию не по силам.
Маркус убрал шар в заплечную сумку и поднялся. Пора устраиваться на ночлег. Завтра он отправится к здешнему «конунгу». Растус хочет усадьбу лагмана, и необходимо убедить Сверри, что ему она тоже нужна.
Флавия с собой не возьмешь: кто знает, что он выкинет в дороге? Но и оставлять его без присмотра опасно.
Флавий опять где-то шатался. Явился затемно — бледный, весь какой-то перевернутый. Первым делом потребовал пить. Трясущимися пальцами отсыпал в кружку с водой две дозы какого-то порошка, взболтал и выпил залпом. Посидел, прикрыв глаза и крупно вздрагивая. Маркус подал ему миску с остывшей овсяной кашей, Флавий съел немного и впечатал в кашу ложку. Лег в сапогах поверх покрывала, уставился в потолок.
— Я так больше не могу, — сказал он тихо и зло. — Я видел Кьяртана. Эта мразь, убившая Магду, спокойно ходит по земле и даже шутит. А еще там эта Уирка. Чуть больше месяца прошло — а она, сволочь, на ногах! С этой девочкой, дочерью лагмана. А Магды нет.
Слова сыпались из Флавия как зерна из прохудившегося мешка.
— Там, где у других настоящая боль, настоящая смерть, у золотой молодежи — игра. Они никогда ничем не рискуют по-настоящему, до конца. Они насквозь фальшивые, эти нобили, приближенные к императору. С каким удовольствием я растерзал бы этих кукол!
Он беспокойно заерзал в поисках удобного положения и наконец сел, опустив ноги на пол:
— Невыносимо. Я так сожру себя до язвы. Нет, ну какая поразительная живучесть! Магда и Уирка были в плену, висели на волоске. Но Магда давно в земле, а эта… Видел бы ты, как она смеялась!
Голос его становился всё выше и громче. Маркус наблюдал. Нет, оставлять Флавия здесь нельзя. Брать с собой тоже. Что бы придумать? Наконец он спросил:
— Ты мне уже плешь проел с твоей Уиркой. Сам-то замечаешь, что больше ненавидишь не виновника смерти Магды, а ту, кто здесь ни при чем?
Флавий подскочил и заорал:
— Как ни при чем!
Маркус шикнул на него, и он продолжал тише:
— Как ни при чем? Она всё это затеяла. И вышла сухой из воды. А Магда…
Лицо у Флавия пошло алыми пятнами. Он саданул кулаком по кровати, ушибся о деревянную раму и взвизгнул.
Маркус наставительно сказал под стоны и поскуливания:
— Ох уж эти выдумки столичных нобилей, эта их тяга к вечной любви! Как возвышенно: непроходящая влюбленность! Гарантия сердечного трепета, бурные восторги до последнего вздоха! Если бы не обряд, ваши отношения с Магдой давно закончились бы или перешли в стадию спокойной взаимной любви. Но такая любовь теперешней молодежи не нужна, вы гоняетесь за вечной влюбленностью. За цветением, кипением, восторгами души и тела. Без нексума твоя тоска утихла бы со временем, и ты мог бы снова увлечься. Той же Уиркой, например.
Флавий, баюкавший ушибленную руку, поднял на Маркуса взгляд и замотал головой.