Эвалин Уолш Маклин с «проклятым» бриллиантом «Хоуп», который она купила у Cartier в 1912 году. Зафиксирована договорная сумма 180 000 долларов
Эвалин держалась за «Хоуп» всю жизнь, за исключением короткого периода Депрессии, когда была вынуждена заложить его за 37 500 долларов в попытке избежать потери дома. В тот день, когда договорилась его выкупить, она села на поезд из Вашингтона в Нью-Йорк и оказалась в ломбарде Уильяма Симпсона совершенно одна. Без телохранителя и даже без сумки. Сунула бриллиант вместе с несколькими другими драгоценными камнями в бюстгальтер и отправилась в центр города на встречу с друзьями. Засидевшись за обедом, дама бросилась на поезд и бежала «через станцию так быстро, что думала, что камни будут выпадать из моей груди на каждом шагу». Это весьма далеко от уровня систем безопасности Смитсоновского института, где сегодня «Хоуп» благополучно покоится на крутящейся подставке в стеклянном шкафу, привлекая более семи миллионов посетителей в год. В настоящее время камень оценивается примерно в 350 миллионов долларов.
В течение десятилетий, пока Эвалин владела алмазом «Хоуп», камень периодически отправляли обратно в Cartier для чистки. Однажды, когда молодой служащий нес его по задней лестнице на подносе, покрытым зеленым фетром, он случайно споткнулся. И в ужасе увидел, как алмаз упал с подноса, с душераздирающим звуком приземлился на мраморную ступеньку и, будто в замедленном кино, запрыгал вниз. Удивительным образом камень остался невредимым, так что «Хоуп» оказался скорее заколдованным, чем проклятым.
Однако в семье Маклин проклятие всегда оставалось предметом обсуждения. Хотя Эвалин не верила в это, ей в жизни не везло. Ее муж Нед сбежал с другой женщиной и позже умер в психиатрической больнице; семейная газета The Washington Post обанкротилась; ее сын погиб в автомобильной аварии, а дочь умерла от передозировки наркотиков. Причуды жизни – достаточные, чтобы поддержать печальную славу «Хоуп».
За исключением судебных баталий годы до Первой мировой войны были благоприятны для магазина Cartier в Нью-Йорке: продажи выросли благодаря значительному интересу к крупным драгоценным камням. Зеленый колумбийский изумруд, полученный от Эвалин Маклин в качестве частичного платежа за «Хоуп», быстро купила Ева Стотсбери, жена первого помощника Дж. П. Моргана в Филадельфии. Она объединила камень, названный «Изумруд Стотсбери», с другими драгоценными камнями в комплекте украшений. (В апреле 2017 года, на аукционе Sotheby’s, «Изумруд Стотсбери» был продан почти за 1 миллион долларов.)
14 апреля 1911 года Эльма родила дочь в отеле Plaza, который стал домом для пары в Нью-Йорке. Пьер и Эльма хотели иметь много детей, но это оказалось не так легко. Когда на свет появилась маленькая Марион (названная в честь матери и сестры Эльмы), радость супругов была безграничной. Пресса сообщила об этой новости на следующий день, описав Эльму как дочь покойного Моисея Рамси и сестру миссис Брайсон Делаван. Между тем Пьера называли «богатым французом» и «членом старой и уважаемой французской семьи». Упоминаний о ювелирной фирме не было; это означало, что имя Cartier все еще было неизвестно в Нью-Йорке.
Вскоре после рождения дочери Пьер, Эльма и Марион вернулись в Париж. Частые пассажиры на огромных океанских лайнерах, они с ужасом услышали об утонувшем «Титанике» в первый день рождения Марион – в апреле 1912 года, и все же у них не было другого выбора, кроме как регулярно совершать трансатлантические путешествия. Каждую зиму они проводили в Нью-Йорке, но их главный дом оставался во французской столице. Они даже расширили его, купив соседний участок, чтобы предоставить дочке больше места для игр.
Пьер, которому нравилось находиться в Париже, не был застрахован от растущего бремени ответственности нью-йоркского отделения. Он доверял своей команде на Пятой авеню и ценил то, что важные клиенты предпочитали иметь дело с самим «мсье Картье». Не желая переезжать в Америку насовсем, в начале 1913 года Пьер попросил младшего брата Жака помочь в управлении офисом в Нью-Йорке. С момента официального вступления в должность главы лондонского филиала семь лет назад двадцатидевятилетний Жак перемещался между английской и французской столицами. Он попробовал себя в ювелирном дизайне и отделе закупок и знал больше, чем кто-либо из братьев, о драгоценных камнях. Пьер предположил, что работа в быстро растущем нью-йоркском филиале будет не только полезна для обучения, но и разовьет навыки младшего брата. И был прав. Как он и предполагал, Жак станет большим приобретением для американского отделения.
Способность братьев Картье быть в трех местах одновременно была решающим фактором дальнейшего успеха. Не зря в число деловых кумиров Пьера входила семья Ротшильдов: члены семьи зарабатывали деньги в финансовых центрах по всему миру. В дни, когда мгновенное общение еще не было изобретено, они могли обмениваться информацией быстрее, чем правительства.
Пьер и его братья не просто сосредоточились на финансовой информации; присутствие в разных финансовых столицах дало им представление о положении вещей, которого не хватало парижским коллегам. Это также означало, что они могли обмениваться драгоценными камнями, дизайнами, клиентами и даже сотрудниками. Однажды Пьер подарил другу книгу «История Ротшильдов», объяснив, что считает Cartier их коллегами. «Мы, братья, очень близки, – добавил он. – В этом наша сила».
В апреле 1914 года, когда дочери исполнилось три года, Пьер получил повестку в армию – его ждал пехотный полк во Франции. Несмотря на то, что женился на американке и начал бизнес в Нью-Йорке, он был обязан служить своей стране. Но и во время службы Пьер чувствовал ответственность перед семейной фирмой. Опасаясь, что его отправят на фронт и это поставит под удар общую мечту братьев, он написал несколько писем тем, кто находился на руководящих постах, с просьбой о более безопасной военной работе. Пьер предложил свой дом в Нейи и угодья вокруг для военных нужд и пожертвовал свой Mercedes-Benz, объяснив, что больше не хочет водить немецкую машину. У Пьера было собрание лучших автомобилей в Париже, он был отличным водителем. Возможно, он мог бы быть шофером одного из генералов.
Его предложения были приняты. Дом стал местом отдыха медсестер и врачей, работающих в соседнем американском госпитале. Пьер был назначен шофером и специальным помощником полковника (позднее генерала) Понсара. Оставив жену и дочь с отцом в Париже, он направился на свою позицию в Шербур-Октевиль, примерно в 350 километрах. Эльма, которая не могла вынести разлуки, последовала за ним, но муж отправил ее обратно, беспокоясь о безопасности. Эльма писала Жаку: «Я разочарована тем, что не провела с ним и нескольких дней, но готова путешествовать без конца ради взгляда любимого человека».
К концу августа 1914 года Париж уже не чувствовал себя в безопасности. Волнуясь за Эльму и Марион, Пьер настоял на их отъезде в Америку. Эльма отказалась, не желая оставлять мужа и пожилого свекра. Но признавала, что военная Франция – не место для маленького ребенка; и тогда она приняла непростое решение отправить Марион к своей сестре в Нью-Йорк. В знак того, насколько Пьер доверял своему главному продавцу, Жюлю Гленцеру, он попросил его сопровождать трехлетнюю Марион, «самую большую нашу драгоценность», через Атлантику и обеспечить ее благополучное прибытие, передав дяде и тете Делаванам.
С маленькой Марион в Нью-Йорке и Пьером в Шербуре Эльма занялась заботой об Альфреде в Париже. «Наша драгоценная маленькая дочь уплыла 2 августа на пароходе «Франция», – написала она своей невестке. – Мы с Пьером решили, что это мудрее, так что я могу остаться, понаблюдать за здоровьем папы и составить ему компанию… Конечно, никто не может пережить сильное землетрясение, чтобы оно не оставило свои отметины… это именно то, через что мы прошли. Я прохожу километры, чтобы хоть немного спать по ночам, и папа много ходит по той же причине».
Вскоре стало ясно, что они также должны покинуть столицу Франции, пока это еще возможно. Линия фронта быстро приближалась к Парижу, обстрелы немецкой авиацией и артиллерией становились все чаще. Вместе с невесткой Сюзанн, многочисленными племянниками и племянницами Эльма согласилась с предложением Альфреда отправиться в его родовой дом – отдаленную деревню в Оверни в шести сотнях километров от Парижа. «Мы уехали из Парижа вечером 30 августа. Папа, Сюзанн, ее трое детей, Рене, ее горничная и я – восемь человек в купе второго класса… Толпы стремились из Парижа, нужно было охранять двери поезда, иначе нас бы раздавили… поездка была кошмаром». В деревне было скучно. Эльма, которая не могла бездействовать, пока другие страдали, вызвалась работать в соседнем военном госпитале. Раньше это была летняя гостиница, ныне заполненная ранеными военнослужащими. У нее не было никаких навыков, но она вооружилась книгой по оказанию первой помощи Красного Креста, взяла ножницы для перевязки у своего зятя, доктора Делавана.
Когда семья оказалась в относительной безопасности, мысли Пьера вновь обратились к бизнесу. Он постоянно думал о будущем, сравнивая работу домов в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. До войны он видел Париж как центральный узел, но недавние события изменили точку зрения. Той осенью он написал Жаку о своих новых планах сосредоточения на Америке: «Я думал о последствиях. После войны намерен продолжать работу в Нью-Йорке, где, как мне кажется, у нас больше всего шансов заработать. Это мой план, но когда я смогу его осуществить?»
Пьер встретился с Луи и Альфредом в Париже, чтобы обсудить стратегию военного времени. Увидеть Жака было сложнее: сначала он выздоравливал в швейцарском санатории, затем сражался на фронте; Пьер писал ему бесконечные письма. Некоторые из них касались бизнеса, другие были более эмоциональными: «Я хочу, чтобы твоя жизнь была очень насыщенной. Я испытываю к тебе огромную привязанность. У тебя есть все качества, которых у меня, наверное, нет. На данный момент битва все ближе. Мужества, дорогой старина Жак». Обычно он был оптимистичен и позитивен, поднимал дух брата, с оптимизмом говорил о будущем, но иногда случались «грустные моменты». Тогда он обращался к семье, чтобы выйти из уныния: «У меня больше не хватает смелости, последние события сильно напугали. Нам нужен план против немцев».
Все три ветви Картье потеряли людей с призывом на фронт. Большинство выжили, но за четыре года войны было несколько потерь. «Смерть Буке очень сильно меня поразила, – написал Пьер Жаку в 1915 году о мягком, талантливом французе, который возглавлял мастерскую Картье в Нью-Йорке. – Повлияло ли это и на тебя тоже?» Оставшихся сотрудников постоянно перемещали между филиалами. Поскольку Париж и Лондон работали на минимальной мощности, именно Нью-Йорку нужно было больше всего рук: «[Рене] Приер и Робинсон отправятся в Нью-Йорк 21-го, Приер займет место Муффа, Робинсон будет продавцом, и я надеюсь сделать там больше важных продаж, несмотря на войну. Приер – очень способный юноша и отлично подойдет для фирмы». Даже на войне Пьер работал круглосуточно, наблюдая за всем – от судебных процессов до кадровых перестановок.
До известия о войне американские заказы поступали быстрее, чем могли быть выполнены, и Пьер считал, что филиал в Нью-Йорке должен расширяться. Некоторое время он думал о больших помещениях, возможно, о нескольких элегантных комнатах для демонстрации коллекций, встреч с клиентами, о пространстве для мастерской.
Гленцеру поручили искать подходящие помещения и сообщать обо всех возможностях. Сам Пьер скоро вернется, заверил он главного помощника, предсказав в одном из писем 1914 года, что война закончится к следующему июлю.
Но конфликт затянулся, число жертв было гораздо больше, чем предсказывалось. После того как войска союзников остановили наступление Германии в первой битве на Марне и предприняли успешную контратаку, захватчики были отброшены к северу от реки Эна. Обе стороны зарылись в окопы, и Западный фронт стал местом адской войны на истощение, которая продолжалась более трех лет. Друзья и члены семьи, в частности Жан-Чарльз Ворт, были ранены («к счастью, поверхностно – осколками шрапнели в плечо»); другие, включая Жака Лемуана, зятя Сюзанн, оказались в плену.
Хотя Пьер не был в непосредственной опасности, его здоровье ухудшалось. В конце 1914 года ему поставили диагноз «острый аппендицит», на несколько недель он вышел из строя. Эльма, ужасно обеспокоенная состоянием мужа, настояла на том, чтобы навестить его. «Путешествовать так тяжело, у меня до сих пор болит шея, – писала она невестке о своей поездке и делилась советом о том, как нужно путешествовать через разорванную войной Францию: «Возьми с собой подушки и коврики. Не касайся спинок сидений, можно заразиться – я знаю, о чем говорю! Я чувствую, что мы живем на вулкане, мы не знаем, куда Пьера отправят дальше. Я не сообщаю все печальные новости, потому что не хочу, чтобы вы дрожали от страха». Как только Пьер вернулся на свой пост, Эльма сумела остаться рядом с ним, устроившись в местную больницу Hopital de la Gare Maritime. Пьер, хотя и оправился от аппендицита, еще был слаб и все больше беспокоился о будущем. «Мы не можем позволить концу года пройти без разговоров о событиях и о том, как они могут повлиять на нашу фирму, – писал он Жаку. – Война продолжается дольше, чем ожидалось; если она продлится еще дольше, нам нужен будет план действий… Ситуация с деньгами не очень хорошая… у нас нет ничего, чтобы продолжать деятельность. Извините, что огорчаю вас этими нерадостными новостями, но лучше, чтобы не было иллюзий».
Эльма тоже была напугана, но больше из-за ухудшения здоровья мужа. «Я разрываюсь от тревоги, – поделилась она с Жаком. – Не хочу, чтобы любимый стал инвалидом, которого надо кормить с рук до конца жизни». По фотографии Пьера, сделанной примерно в это время, становится понятно, почему жена была обеспокоена. Он сидит в машине, на голове – водительский шлем; лицо его распухло до такой степени, что почти не узнать. Вскоре после того, как была сделана фотография, его срочно отправили в больницу. Лихорадка продолжала нарастать, головная боль была невыносимой, но, что самое страшное, он не мог нормально дышать. Врачи диагностировали дифтерию – бактериальную инфекцию, поражающую горло и нос. Обычно это не угрожало жизни, но сейчас были далеко не идеальные условия: лекарства в дефиците, больничные койки переполнены.
К счастью, Пьеру повезло. Получив необходимое лечение, он начал поправляться. Рядом с ним Эльма сама была больна, страдала от рожи – кожного заболевания, вызывающего огненно-красную сыпь. После выписки Пьера супруги выздоровливали вместе в доме Альфреда в Париже: «Я превратился в развалину, но медленно прихожу в себя, – писал Пьер Жаку. – Очень благодарен за любовь отцу, Луи и тебе. Сейчас я поправляюсь в доме отца, в твоей комнате. Слышу игру на пианино, но там нет танцев. Вид пустой – как на море. Эльма очень устала, ей тоже нужен отдых. И она ужасно скучает по нашей дочери и мечтает о путешествии в Америку».
В конце концов в Америку вернулись оба. Из-за дифтерии Пьера временно признали непригодным для службы, и они решили провести отпуск в Нью-Йорке. «Я думаю, что болезнь Пьера – замаскированное благословение нашего небесного отца», – с облегчением написала Эльма зятю. Они отправились в путь в сентябре 1915 года, путешествие было рискованным. Всего четыре месяца назад пароход «Лузитания» был подбит немецкой торпедой у побережья Ирландии, погибли 1198 пассажиров, путешествующих из Нью-Йорка. Некоторые были знакомы Картье. Леди Маргарита Аллан выжила, как и ее тиара Cartier с жемчугом и бриллиантами (чудесным образом спасенная служанкой), но, что ужасно, ее пятнадцатилетняя и шестнадцатилетняя дочери утонули.
С наступлением 1916 года война становилась все более жестокой. В битве при Вердене, которая длилась большую часть года, немецкие и французские войска потеряли около миллиона человек. Когда мрачные новости достигли Америки, Пьер и Эльма писали письма, полные любви и оптимизма, чтобы поддержать дух семьи, оставшейся во Франции. «Эта война, безусловно, скоро закончится, и мы снова сможем быть вместе». При нормальных обстоятельствах Пьер должен был вернуться на фронт после восстановления, но к декабрю французское консульство подтвердило его непригодность для дальнейшей службы. Причиной была указана неврастеническая меланхолия, результат истощения центральной нервной системы. Зять Эльмы в Нью-Йорке, выдающийся хирург доктор Делаван, возможно, оказался полезным при вынесении вердикта о болезни. Вернувшись в Нью-Йорк, Пьер и Эльма вместе с дочерью переехали в гостиницу St. Regis на Пятой авеню. В апреле, на пятый день рождения Марион, они устроили детский праздник в библиотеке отеля, который попал в газеты. Тридцать детей были приглашены на просмотр французского немого фильма «Золушка», а затем на «чай и шалости».
Но при всей радости от того, что он снова был в безопасности и рядом с обожаемой дочерью, мысли Пьера никогда не уходили далеко от войны. Он занялся благотворительностью, сначала передавая средства Союзу искусств, затем став его секретарем. Организация, основанная в Париже знаменитой актрисой Рэйчел Бойер, изначально была создана для помощи нуждающимся актерам и художникам во Франции. Когда началась война, она переключилась на финансирование полевых кухонь в Париже, но собирать деньги становилось все труднее.
По просьбе г-жи Бойер Пьер вступил в Союз искусств осенью 1916 года и помог создать Нью-Йоркский комитет по сбору средств. С помощью подписок, благотворительных мероприятий и продажи брелоков и браслетов они собрали значительные суммы для отправки во Францию. Тот факт, что это привело к более тесному контакту с «великими и щедрыми» – с маркизом де Полиньяком и миссис Дж. Уэст Рузвельт, двоюродной сестрой Теодора Рузвельта, был приятным бонусом. Общение с нужными людьми было важно и для самого Пьера, и для бизнеса, и для поддержания чувства собственного достоинства. Выросший в обществе, где правили аристократы, он, как и Луи, был разочарован тем, что большая часть высшего общества смотрела на его семью свысока. В какой-то момент Пьер даже нанял специалиста по генеалогии, чтобы доказать свои «благородные» корни. Здесь, увы, его ждала неудача.