Нью-Берлингтон-стрит – одна из самых узких улиц в Мэйфэр, проходящая с востока на запад от Сэвил-роу до Риджент-стрит. Не такая впечатляющая и величественная, как Бонд-стрит, она тем не менее смотрелась вполне респектабельным стартом для французского ювелира, завоевывающего новую аудиторию. Когда три этажа по адресу Нью-Берлингтон-стрит, 4 были выставлены в аренду, Пьер сначала отклонил это предложение как слишком дорогое для лондонского отделения. Отец дал понять, что пока они не должны вкладывать слишком много денег в английское предприятие; начинать надо с малого. Но услышав о потенциальной возможности, Альфред предложил вариант, который сделал бы это помещение и доступным для Cartier, и притягательным для новых клиентов.
После свадьбы Луи с Андре-Каролиной четыре года назад Ворт сыграл важную роль в поддержке Картье в Париже. Теперь у отца и дяди Андре-Каролины, Жан-Филиппа и Гастона Ворта, было желание открыть отделение в Великобритании, на родине их покойного отца. Объединив силы, Ворт и Картье осилят аренду здания на Нью-Берлингтон-стрит. Ворт мог бы взять на себя львиную долю пространства и арендной платы; Картье же выиграет от близости к самому известному портному в мире. В марте 1902 года, после нескольких месяцев ремонта, здание было открыто для бизнеса. Вывеска Worth of Paris, написанная огромными буквами, растянулась по всей его ширине. Буквы A. Cartier & Sons на маленькой золотой табличке рядом со входом были почти невидимы, но это не имело значения. Картье знали, что Ворт был главной достопримечательностью. Вход в модный дом осуществлялся через боковую дверь на первом этаже, поэтому невозможно было подняться наверх для примерки платья и не бросить взгляд в витрины Cartier.
Пьер собрал небольшую команду для работы в новом магазине. Некоторых сотрудников он привез с собой из Парижа – Люсьена Сенсибля и Виктора Дотремона; другие, в том числе приветливый продавец Артур Фрейзер, были наняты в Англии. Фрейзер ценил настойчивость Cartier в области качества и деликатного отношения к клиентам и с удовольствием посвятил фирме остаток жизни. Удивительный факт: до того, как присоединиться к Cartier, он был торговцем навозом.
Пьер Картье (вверху) открыл первый шоурум Cartier в Лондоне в 1902 году по адресу Нью-Берлингтон-стрит, 4 (внизу) – в здании, которое фирма делила с парижским модным домом Ворта. Cartier располагался на первом этаже
К тому времени, как Cartier переехал в новое лондонское помещение, у фирмы уже был большой список заказов на драгоценности, которые нужно было изготовить для коронации и связанных с ней торжеств. Даму Нелли Мелбу, известную австралийскую оперную певицу, попросили спеть на концерте в Альберт-Холле в июне, в рамках празднования. В процессе подготовки она посетила Cartier в апреле 1902 года и купила платиновое колье с бриллиантами (изготовление которого, как она гордо сказала сестре, заняло шесть лет, и «он [Картье] говорит, что ни у одной королевы или императрицы нет такого»); также она заказала два корсажных украшения. Одно из них, алмазно-жемчужное, которое можно было носить и в качестве ожерелья, привлекло всеобщее внимание, когда она пела государственный гимн страны.
Пьер был в восторге от растущей известности, в том числе среди знаменитостей. Мелба была одной из них; она передвигалась между роскошными арендованными виллами и гламурными отелями в облаке мехов, драгоценных камней и модных нарядов, в окружении помощников и поклонников. Она была идеальным послом для нового лондонского отделения, и Пьер, поклонник оперы, продолжал одалживать ей драгоценности для концертов. Дива с удовольствием блистала драгоценностями Cartier перед восхищенными зрителями и при этом была очень требовательной. Говорят, Виктору Дотремону, продавцу Cartier, которому было поручено лично доставлять драгоценности к каждому выступлению, было предложено носить их под одеждой – чтобы они были теплыми, прежде чем коснутся ее нежной кожи.
По мере приближения коронации Эдуарда VII количество ювелирных украшений, созданных в парижских мастерских для отправки в Лондон, умножилось; ныне оно включало двадцать семь тиар. Герцог Портлендский принес в фирму великолепный прямоугольный фамильный алмаз XIX века и попросил, чтобы его превратили в центральную часть тиары, которую его жена наденет на коронацию. 9 августа 1902 года, во время коронации Эдуарда VII в Вестминстерском аббатстве, Портлендская тиара, как ее назвали, выглядела поистине восхитительно. Высокая, с тонкой талией и красивым лицом, герцогиня Портлендская всегда была заметна в любом окружении, но на этом мероприятии она и ее тиара оказались в центре всеобщего внимания.
«После однообразия, охватившего Лондон в последние годы викторианского правления, – заметил позднее Сесил Битон, – последовало короткое десятилетие ослепительных сезонов». Требование короля Эдуарда VII к Cartier открыть британский форпост ко времени его коронации послужило стимулом для работы на Нью-Берлингтон-стрит. Но и после торжеств заказы продолжали прибывать. И если Франция столетием ранее потеряла свою церемониальную придворную жизнь, то для элитарных кругов Британии оставалось немало возможностей носить экстравагантные драгоценности. Спустя годы внук Эдуарда VII, будущий герцог Виндзорский, вспоминал о детских рождественских праздниках в Сандрингеме как «о Диккенсе в декорациях Cartier». Как и сама королевская семья, многие из окружения ценили легкий и современный стиль платиновой оправы, которую Луи придумал в Париже. Писательница Вита Саквилль-Уэст, которая впоследствии станет подругой Жака Картье, написала в своем романе «Эдвардианцы» о герцогине Шеврон, которая «отдала Cartier в переделку фамильные драгоценности, предпочитая моду дня тяжелым золотым украшениям времени Виктории». И даже графиня Уорик, которая пренебрежительно отзывалась обо «всех этих глупых женщинах… умственная жизнь которых ограничена, с одной стороны, Вортом и Картье, с другой – двором Эдуарда VII», была счастлива носить изумрудную тиару Cartier.
Первопроходцами высшего общества в лондонском отделении были вдовствующая герцогиня Манчестерская, чья тиара 1903 года с мотивом пламенеющего сердца и завитками (для которой она сама предоставила более тысячи бриллиантов) с гордостью хранится сегодня в Музее Виктории и Альберта, и ее крестница Консуэло Вандербильт. Свидетельством того, насколько высока была репутация Cartier со времен Итальянского бульвара, стал тот факт, что Вандербильт, американская «долларовая принцесса», которая с момента вступления в брак с герцогом Мальборо в 1895 году «покорила общество своей красотой, умом и живостью», стала патронессой магазина.
Луи находил счастье в творчестве, ему нравилось обсуждать новые идеи с дизайнерами, у Пьера был дар, как теперь принято говорить, нетворкинга. Обученный отцом делу покупки и продажи, он вспоминал, что это было трудное время: «Меня иногда жестко критиковал отец, которому было нелегко угодить, и я охотно признавал свои ошибки. Я даже благодарил его за ценные наблюдения, поскольку они помогали мне совершенствоваться». Пьер понял, что первое впечатление клиента о фирме начинается именно с него, поэтому всегда был «одет так тщательно, как девушка, собирающаяся на свой первый бал». Он носил крахмальную белую рубашку, черный галстук, свежий василек в петлице и брюки, которые были так тщательно отглажены, что «стрелкой можно было разрезать масло».
Каждый божий день Пьер выглядел так, будто собирался на свадьбу, – таким образом он демонстрировал уважение клиентам и подчеркивал, что Cartier олицетворяет элегантность. Но исключительным был и сам подход к продажам. Как вспоминал один из коллег, его техника ведения переговоров, скажем, о продаже жемчужного ожерелья, отличалась от того, что большинство людей могло бы себе представить. «Пьер никогда не говорил: «Это отличная покупка, ожерелье из X жемчужин весом Y гран, идеально подобранное и стоящее Z долларов». Он рассказывал о художниках XVII века, которые рисовали прекрасных дам с жемчужными ожерельями, или описывал богатые цвета желтого и розового жемчуга, из которого были подобраны ожерелья, или обсуждал сложность подбора жемчуга, или вспоминал об Индии и ее любви к красоте и драгоценностям». Он интуитивно чувствовал мотивы людей, решившихся на дорогую покупку.
Пьер мог быть хорошим приобретением для фирмы в Англии, но не хотел находиться там все время. Он арендовал квартиру на Сеймур-стрит в Мэрилбоне, чтобы использовать ее как загородный дом, но регулярно возвращался оттуда в Париж. Не было никаких сомнений в том, что Рю де ла Пэ, 13 по-прежнему была главной сценой Cartier, и Пьеру не нравилось находиться слишком далеко от места основного действия. Однако он добровольно вызвался совершать поездки в другие страны. В 1903 году Пьер впервые посетил Америку, в 1904-м отправился в Россию, где встретился с возможными поставщиками и попытался развить местный бизнес.
В 1906 году Cartier et Fils («Картье и сын») стали называться Cartier Freres («Братья Картье») – 65-летний Альфред решил, что Пьер способен взять на себя его роль совладельца фирмы. На самом деле Альфред будет оставаться патриархом семьи и фирмы вплоть до своей смерти, но изменение структуры компании было необходимо для налогового планирования и защиты будущего компании. Имя Cartier Freres первоначально означало только Луи и Пьера – Жак только что присоединился к работе, и ему еще не хватало опыта. Не желая конфликтов между сыновьями, Альфред включил пункт об урегулировании споров в учредительные документы фирмы. Если между Луи и Пьером возникли разногласия, вопрос должен решать либо Альфред, либо тесть Луи – Жан-Филипп Ворт.
Летом 1906 года, когда миссис Таунсенд запасалась драгоценностями в Париже, 28-летний Пьер сел на корабль, идущий из Саутгемптона в Америку. Альфред желал знать, настало ли время для экспансии в Нью-Йорке; оценить ситуацию должен был член семьи. Луи был больше заинтересован генерировать новые дизайнерские идеи в Париже, чем путешествовать за границу; Пьер, который с детства мечтал заниматься бизнесом в Америке, с радостью отправился выполнять поручение отца. Он путешествовал с Виктором Дотремоном, продавцом из лондонского филиала, который ранее жил в Нью-Йорке; его семья по-прежнему обитала на Манхэттене и могла помочь.
Они провели три недели в Америке, изучая состояние рынка предметов роскоши. Если Картье собирались открыть там филиал, нужно было иметь представление о конкуренции, рынке аренды помещений для розничной торговли и американских аппетитах в отношении французских драгоценностей. Дни были заполнены встречами с клиентами: обсуждением последних моделей тиар с Дж. П. Морганом в его новой библиотеке или беседой с миссис Корнелиус Вандербильт III в ее доме на 57-й улице Манхэттена.
Пьер Картье в санях во время раннего визита в Россию, 1904 год
Пьеру нравилось встречаться с людьми, он был рад взять на себя роль представителя семейной фирмы. Cartier был не так хорошо известен в Нью-Йорке, как в Париже, но среди избранных это имя открывало двери. Тем не менее американский бизнес оказался более медленным, чем ожидалось. Фондовый рынок – «барометр ювелира», как позже скажет его младший брат, – некоторое время шел по нисходящей, и ситуация становилась все хуже. К следующему году широко распространившаяся паника на Уолл-стрит привела к осаде банков: отчаявшиеся работники боялись потерять заработанные деньги. В конце концов вмешался Дж. П. Морган. В той же недавно построенной библиотеке, где встречался с Пьером, он созвал собрание коллег-банкиров и, как гласит легенда, запер двери, чтобы никто не ушел, пока не будет найдено решение. Ему удалось убедить всех последовать своему примеру, вложив большую сумму собственных средств для поддержки финансовой системы. Бедствие было предотвращено, но рынок, ранее пребывавший в состоянии эйфории, испытал шок. Потребуется много месяцев, чтобы ситуация нормализовалась.
Для семьи Картье, столь желавшей «завоевать» Америку, страна стала менее привлекательной. Финансовая осторожность Cartier всегда помогала пережить тяжелые времена. Вот и на этот раз с наступлением 1907 года и усилением финансового кризиса в Америке Пьер не мог игнорировать тот факт, что риски нью-йоркского предприятия могут перевесить выгоды. Все изменила случайная встреча.
Весной 1907 года Эльма Рамси, 33-летняя состоятельная американка со Среднего Запада, приехала с матерью на сезон в Париж. Однажды она решила отправиться на прогулку по романтическим улочкам, но начался ливень. Некоторое время дама продолжала идти, а дождь не прекращался. Промокнув насквозь, она была вынуждена искать укрытия в ближайшем магазине. Это был магазин по адресу Рю де ла Пэ, 13. Продавцы Cartier, полагая, что растрепанная дама, оставляющая мокрые следы в их храме роскоши, вряд ли совершит покупку, проигнорировали ее. Пьер, который краем глаза видел это, был потрясен. Отец учил: каждый, кто вошел в Cartier, заслуживает уважения, поэтому он бросился ей навстречу сам.
Предлагая свою помощь, Пьер не мог не заметить, что мисс Рамси была красивой – с каштановыми волосами, прекрасными темными глазами и тонкими губами. Она тоже обратила внимание на учтивого француза с приятными манерами. Как позже она призналась одному журналисту, это была любовь с первого взгляда.
Эльма Рамси была второй из четырех детей, рожденных в семье магната из Сент-Луиса Моисея Рамси-младшего, который заработал свое состояние на водопроводных, железнодорожных и литейных поставках. Хотя дети Рамси никогда ни в чем не нуждались, они видели, как усердно работал их отец, и не были испорченными детками богатых родителей. Об Эльме и двух ее сестрах местная пресса писала, как о «необычайно симпатичных девушках», которые «гордятся своей оригинальностью и презрительно отказываются быть такими, как того требуют модные картинки». Жизнь в Сент-Луисе, вдали от светской истерии Нью-Йорка, возможно, сделала Эльму приземленнее и проще большинства американских клиентов Cartier. Ей было не понять того значения, которое уделялось в Европе аристократическим титулам. «Лично я слишком американка, чтобы не восхищаться тем, что может сделать человек, – писала она, – но здесь [во Франции] любое старое животное, [как только] вытаскивает имя из могилы какого-то титулованного старого предка, имеет успех у дам, и американские леди падки на это, как и все остальные».
В 1894 году, за тринадцать лет до знакомства с Пьером, Эльма и ее старшая сестра Марион были увезены матерью в Европу. Намереваясь сделать из дочерей путешествующих молодых леди, г-жа Рамси хотела, чтобы ее дочери также получили хорошее образование в области искусства, музыки и языков. Эльма, которой было девятнадцать лет, впитала в себя все это, особенно – музыку.
К тому времени, когда она встретила Пьера, обе ее сестры были замужем, она была тридцатитрехлетней старой девой, а отец уже умер. Ее мать надеялась, что еще одна поездка в Европу поможет дочери найти мужа; так девушка оказалась во французской столице, вооруженная визитными карточками и рекомендациями в зажиточные семьи. Эльма была миллионершей, но миссис Рамси не оставляла надежды, что найдется тот, кто по-настоящему полюбит ее дочь, а не деньги.
Все лето, после их случайной встречи в доме 13, Рю де ла Пэ, Пьер провел с Эльмой. Он даже пригласил ее с матерью на свадьбу младшей сестры Сюзанн. Миссис Рамси одобряла эти отношения. Ее дочь и ювелир, казалось, разделяли одни и те же взгляды: важность семьи, необходимость усердно трудиться для достижения успеха и признание того, что с богатством приходит ответственность. Прежде чем Эльма села на корабль, идущий обратно в Америку, Пьер преподнес ей особый подарок. Можно было ожидать, что это будет алмазный браслет, но, зная ее любовь к архитектуре, он заказал уникальное издание книги о французских замках – с личным посвящением на первой странице.
Осенью Пьер отправился в Америку под предлогом бизнеса. Ему надлежало встретиться с потенциальными клиентами и лично проверить экономическую ситуацию: отец хотел знать, действительно ли все так ужасно, как писали в прессе. Находясь там, он общался с журналистами, возможно, думая об Эльме и хваля стиль американских женщин: «Их вкус в ювелирных украшениях и способ ношения – это то, что я бы назвал совершенством. С точки зрения ювелира, хотелось бы, чтобы они носили больше украшений, но я должен поклониться их вкусам… Они не надевают слишком много вещей за один раз». Но главная цель поездки Пьера не была связана с работой. Наряду с драгоценностями, которые он доставил американским клиентам Cartier, он вез коробочку с особым кольцом.
К декабрю того же года пресса по обе стороны Атлантики объявила о помолвке Пьера и Эльмы. «Ну, я не знаю, как его описать, – говорила невеста в интервью о помолвке. – У него голубые глаза и темные волосы, гладкое лицо. Сколько ему лет? Не знаю точно, но меньше тридцати. Он высокий, выше меня». Тем временем The New York Times приподняла статус семьи Картье в своей статье: «Наследница выходит замуж за иностранца… Будущий жених, хоть и без титула, принадлежит к старой и уважаемой французской семье».
Пара запланировала небольшую свадьбу в родном городе Эльмы следующей весной, предполагая, что Пьер сможет оторваться от работы. Но он не смог. Луи был связан бизнесом в России, Жак – в Лондоне, поэтому Пьер был нужен в Париже. Возможно, думали молодые люди, он приедет летом, чтобы пожениться в «Совах» – загородном доме Рамси на острове Нантакет. Но этот план тоже прожил недолго. Работы было очень много, и Пьер не мог тратить время на поездки. В конце концов они устроили тихое семейное бракосочетание в церкви Сент-Оноре д’Эйлау в Париже летом 1908 года. Эльма приехала с матерью и сестрами, к Пьеру присоединились отец и братья.