Дитя урагана: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

1

Всю ночь сквозь густую тьму и неистовство урагана в доме на крутом склоне холма над Левукой мерцал огонек.

Сначала на остров с невероятной силой обрушился ветер, разрушая городок, рассеивая по земле обломки непрочных туземных хижин, словно бумагу, взметая листы железа в воздух, выворачивая с корнями деревья, а потом хлынул ливень. Лишившиеся крова люди пробирались к дому на склоне холма, где горел огонь. Отец рассказывал потом, что это было единственное жилище, на котором уцелела крыша, и в ту ночь ему пришлось приютить многих белых и туземцев.

Мама говорила, что ей никогда не забыть вой ветра, рев моря и грохот дождя по крыше. Весь дом качался и дрожал, казалось, его вот-вот сорвет с места и унесет; но она совсем не чувствовала страха, словно буря бессильна была причинить ей вред.

В первых бледных лучах зари стало явственно видно опустошение, причиненное ураганом. Городок весь разбит и разорен, точно после артиллерийского обстрела, дамба снесена, море прорвалось на главную улицу, суда, стоявшие в гавани, выброшены на берег или на прибрежные рифы, кокосовые плантации сровнены с землей. А в доме на склоне холма туземцы с благоговением разглядывали младенца, которого оставил в память о себе ураган.

— «Na luve ni Cava!» — восклицали они. — Она — дитя урагана! (Они произносили: «На лува нии сава».)

Отец смеялся над их суеверием, но был благодарен неведомым богам ветра и моря, защитившим его дом в ту ночь. Он принял имя, которое жители Фиджи дали его дочери, хотя родители заранее решили: если родится девочка, назвать ее Катарина Сусанна в честь умершей маминой сестры, а уменьшительно — Катти.

Было утро 4 декабря 1883 года.

Как восхищался и гордился своим первым ребенком отец! Он любил мне рассказывать, как брал меня на руки, а я таращила глаза, словно торопилась постичь удивительный мир, в который попала.

— С самого рождения ты смотрела вокруг во все глаза и всегда задавала вопросы, — говорил отец.

Глаза отца начинали блестеть, когда он вспоминал беззаботные дни на Фиджи, словно с удовольствием переживая то время заново. После долгих лет на островах, полных опасных приключений, он приобрел наконец солидное положение — стал правительственным переводчиком, редактором «Фиджи таймс» и авторитетным специалистом по южным районам Тихого океана.

Его душевная энергия и обаяние действительно снискали отцу широкую популярность. Перед поездкой из Левуки в Мельбурн, где должна была состояться его свадьба, отцу преподнесли красиво оформленный адрес и премию в сто золотых соверенов — «за те услуги, — как было сказано, — которые вы оказали колонии, будучи смелым, энергичным и талантливым журналистом».

Этот лестный адрес, написанный зелеными, алыми и золотыми буквами, и сейчас сверкает на стене моего рабочего кабинета. Ответ отца много лет пролежал, забытый, в старом альбоме среди газетных вырезок, хотя его тоже следовало бы вставить в рамку. Напечатанный в «Фиджи таймс», он был отражением твердого характера отца и тех качеств, которые отличали его как журналиста. «...Я всегда высоко ставил журналистскую этику, для меня это вопрос чести. Я считаю журналиста негласным наставником нашей эпохи, а следовательно, его прямой долг — соблюдать в своей работе тот честный, бесстрашный, мужественный и независимый тон, который оказывал бы соответствующее воздействие на окружающих...»

Отец был глубоко счастлив, когда женился на женщине, которую любил долгие годы, и поселился с ней в доме на склоне холма над Левукой. А после рождения первого ребенка он поистине чувствовал себя на седьмом небе.

Мама была в то время хрупкой, серьезной молодой женщиной с большим нежным ртом, каштановыми волосами и серо-зелеными глазами. Очарованная красотой тропической природы, она часто рисовала дом на холме, изящные стволы и веера кокосовых пальм на фоне неба, бескрайнее синее море вдали и острова на горизонте, розовато-лиловые и голубые или охваченные пламенем заката. Она собирала на берегу раковины и засушивала в альбоме папоротники и водоросли. Но после рождения ребенка некоторые обычаи острова стали причинять ей беспокойство, например то, что белой женщине полагалось иметь туземную няньку для своего малыша, и притом этой нянькой непременно должен быть мужчина.

На эту ответственную должность при своем младенце, еще не зная, будет ли это сын или дочь, отец нанял Н’Гардо, уроженца одного из соседних островов, юношу с кожей более темной, чем у большинства жителей Фиджи. Когда на свет появилась девочка, Н’Гардо был возмущен. Он заявил, что любит нянчить только мальчиков. Мама не решалась отдать меня в руки Н’Гардо, хотя отец заверял ее в добросовестности и преданности туземцев.

Белые женщины быстро утомляются на тропической жаре, убеждал ее отец; сама она не сможет носить меня вверх и вниз по крутым холмам или каждый день ходить со мной на берег моря дышать воздухом, что считалось необходимым для ребенка. И мама примирилась с существованием Н’Гардо.

Однажды, когда мне было всего несколько дней от роду, Н’Гардо привел ее в ужас. Он исчез после полудня вместе с ее драгоценной крошкой. Отец пытался успокоить маму, он доверял Н’Гардо. Но проходили часы, Н’Гардо не появлялся, и даже отец стал волноваться. Стоял прилив, а потом, когда начался отлив, вдали, на белом прибрежном песке, при свете вечернего солнца появилась темная точка — это осторожно шел Н’Гардо с зонтиком в руке. Зонтиком он прикрывал ребенка, словно оберегая святыню.

Добравшись до дома, он с важностью сообщил, что носил Дочь Урагана в деревню, расположенную в нескольких милях отсюда вдоль побережья, в гости к вождю. Таков был его долг согласно племенным законам.

Понимая, как важно уважать туземные обычаи, отец сказал, что сам он высоко ценит честь, которую оказали его дочери, представив ее вождю; но марама (госпожа) недавно на островах, и фиджийские обычаи ей непривычны. Она не хочет разлучаться со своим ребенком на долгое время; поэтому в будущем не следует предпринимать длительных прогулок без ее ведома.

Н’Гардо был в ужасе от того, что причинил мараме неприятность. Он обещал предупреждать ее всякий раз, как будет брать Дитя Урагана на прогулку. Скоро мама стала доверять Н’Гардо и полагалась на него так же, как и отец.

В склоне холма был вырублен длинный ряд ступеней, которые вели от нашего дома к городку и морю. С тех пор как я научилась ходить, пожалуй, высшим наслаждением для меня было добраться до этих ступеней и как можно быстрее сбежать вниз.

— Скорее, Н’Гардо! — звала мама. — Катти опять на ступеньках.

Н’Гардо спешил за мной, подхватывал меня, если я падала, или ликовал вместе со мной, если я благополучно добиралась до берега. Потом он сажал меня на плечо и карабкался наверх, смеясь и крича маме, что ей нечего беспокоиться.

— У Дитя Урагана ножки цепкие, как у птички, и бегает она быстрее ветра, — говорил он.

Еще не умея толком разговаривать по-английски, я уже болтала на фиджи и пела песни, которым выучил меня Н’Гардо. Отец был изумлен, обнаружив, что я изъясняюсь на языке касты вождей, а не на том диалекте, на котором говорят наши слуги. Откуда я научилась наречию вождей, было для него тайной, хотя, вероятно, тут не обошлось без Н’Гардо.

Гораздо меньше радовало отца то, что заодно я усвоила и туземные суеверия, что я знаю про гору в центре острова, На Кауварду, где в тумане и полумраке, среди расщелин обитают древние боги, что я боюсь темноты и драуникау — злых духов, которых боги могут вселить в людей и в разные предметы.

Ведь то было время возрождения «на туки» — фанатического религиозного учения, которое сулило своим сторонникам «вечную юность, здоровье и изобилие всех благ, каких только может желать человек».

В 1884 году отец писал в мельбурнском «Аргусе»: «Формально к настоящему времени все население приняло христианство, но большинство обращенных не пошло дальше отказа от языческих обрядов и обязательного ношения «сулу» (набедренной повязки). В некоторых же районах даже такое формальное христианство существует с весьма недавнего времени.