Дитя урагана: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Она обладала типичной шотландской бережливостью и пристрастием к порядку. В ее доме соблюдались все условности, принятые в светском обществе. В речи ее не было и следа шотландского акцента. Она — из эдинбургских Рочедов, говаривала бабушка, «а нигде не услышишь такого чистейшего английского языка, как в Эдинбурге». Очевидно, у бабушкиных родных были более широкие духовные интересы, нежели в семье ее непутевого супруга-ирландца, невзирая на всю их Ловат-Фрейзеровскую фамильную спесь.

Я до сих пор храню альбомы в изящных кожаных переплетах, принадлежавшие бабушке, ее сестрам и брату; сюда они записывали стихи собственного сочинения и размышления по поводу тех стихов, которыми они зачитывались; все записи отмечены восторженным благочестием и сентиментальностью. Одно из бабушкиных сокровищ имело всего четыре дюйма в длину и три в поперечнике — крошечная книжечка некоей мадам Коттен, озаглавленная «Элизабет, или сибирские изгнанники». Такие книжки выдавали в награду в 1836 году, когда бабушка была школьницей!

Другая бабушкина книга — учебник французского языка, пожелтевший от времени, — подписана автором, Габриэлем Сюренном: «A mademoiselle Suzanne Rochead de la part de Monsieur Surenne, a Edinbourg, 1880»[3].

Именно по этому учебнику бабушка давала мне первые уроки французского языка.

Мне попадались и собственные ее музыкальные композиции. Не бог весть что, судя по одной из них — набору кадрилей, посвященных маркизе Бредалбейнской. И тем не менее эти реликвии свидетельствуют о весьма развитом уме и о любви к музыке и поэзии, которые мама, ее старшая дочь, унаследовала от нее.

Единственный бабушкин брат, Джон Рочед, автор памятника Уоллесу[4] в Стирлинге, поехал в Австралию, чтобы повидаться с ней, но умер в дороге.

Бабушка, какой я ее помню, была очень похожа на портреты королевы Виктории. Свои серебристые волосы она высоко зачесывала и носила маленький чепец из блестящей материи. Платье она обычно носила из черного матового шелка, с узким лифом и широкой юбкой. На шее у нее была кружевная косынка либо тонкий кружевной шарф, заколотый брошью филигранного золота с большим топазом.

Бабушка — первый человек, которым я всерьез заинтересовалась, возможно потому, что и я ее тоже интересовала. Она всегда приветливо улыбалась при виде меня и восклицала: «А вот и моя бледная веснушка» — и разговаривала со мной так, словно мы с ней — лучшие друзья.

Она усаживала меня на подушечку у своих ног, читала вслух отрывки из книги «Элизабет, или сибирские изгнанники» и учила меня петь.

Иногда она играла на фортепьяно в гостиной и пела шотландские песни: «Джон Андерсон», «Робин» и «В полях под снегом и дождем», хотя Роберта Бернса она недолюбливала.

Гостиная в Клервиле предназначалась для приема гостей. Мы, дети, редко заходили туда, разве что когда бабушка играла и пела нам да в дни рождения и еще — на рождество.

Бывало, я упрашивала бабушку поиграть и спеть, специально чтобы попасть в гостиную. Необыкновенно интересно было сидеть на тонконогом, обитом зеленой парчой стуле и разглядывать забавные безделушки на камине.

С трепетом и восторгом глядела я вокруг: на полированный стол гладкого с причудливыми узорами коричневого дерева, стоявший посреди комнаты, на фотографии в рамках и китайскую вазу, полную сухих лепестков розы. Сбоку стоял столик поменьше, палисандрового дерева, его ящички были набиты мотками шелковых и бумажных ниток всех цветов и оттенков, какие только можно вообразить. Бабушка поднимала крышку столика, доставала коричневую шелковую сумку, всю в складках, и извлекала из нее самые разнообразные сокровища: вырезанную из косточки персика гондолу, веточку коралла, сломанное ожерелье с бусинками венецианского стекла, газовый веер, на котором были нарисованы китайцы и китаянки, предающиеся развлечениям, или лоскутки старых кружев и вышивок; и о каждой вещице бабушка могла что-нибудь рассказать.

Но самым удивительным в этой комнате мне представлялось пианино «Эрард», того же золотисто-коричневого дерева, что и большой стол. Бабушкина игра казалась мне настоящим волшебством. Голос у нее был высокий, серебристый. Пела она без всяких нот, и я очень любила слушать и следить, как ее пальцы легко скользят по клавишам.

— У мамы редкая память, — часто говорили тетки.

Одна из фотографий на столе была в серебряной рамке. Даже тогда, ребенком, я чувствовала, что лицо на фотографии красиво, хоть и принадлежит немолодой уже женщине. Казалось, она вместе со мной слушала пение и игру бабушки.

Однажды я спросила:

— Кто это?

— Это твоя двоюродная бабушка Джорджина, — отвечала бабушка. — Ее называли красой Эдинбурга. Роберт Бернс посвятил ей стихотворение, но он был очень нехороший человек.

Много лет спустя в томике Бернса я нашла стихотворение «Джорджине».

Мне не приходилось слышать, чтоб дедушка ходил в церковь; зато бабушка была глубоко религиозна, но она не принадлежала к пресвитерианам. Иногда она водила меня в деревянную англиканскую церквушку, одиноко стоявшую посреди полей приблизительно в миле от Клервиля; эти поля давно застроены рядами улиц и домов, которые протянулись от Колфилда к Северной дороге и дальше до самого моря в одну сторону и до подножия Данденонгских холмов, ясно синевших на горизонте, — в другую.

Мое критическое отношение к религиозным доктринам впервые проявилось именно в этой церкви. В тот день бабушки там не было. Я с удовольствием отправилась в церковь с дядей Артуром, единственным маминым братом, очень симпатичным, еще молодым холостяком.

Мы просидели рядом до конца службы и выслушали притчу об Иакове и Исаве, которую пожилой священник прочел из Библии. Мне тогда было не больше восьми лет, и все же меня возмутило то, как поступили с Исавом.

— А мне бог не нравится, — заявила я дяде Артуру на обратном пути.

— Почему? — спросил он, должно быть забавляясь моей серьезностью.

Я объяснила, что, по-моему, богу следовало разоблачить обман Иакова. А он допустил, чтоб Исав, хороший сын, который слушался отца и старался добыть ему обед, был лишен родительского благословения, и Авраам благословил Иакова, который так плохо поступил с братом и к тому же врал. Я чувствовала несправедливость и не могла простить богу попустительства обманщику.

К тому времени меня уже приучили верить, что бог всемогущ, он все знает и все видит. Бабушка и мама пришли бы в ужас, узнай они об этих моих рассуждениях, но, очевидно, дядя Артур не выдал меня. Я думаю, он просто был согласен со мной; во всяком случае, между нами установилось взаимопонимание.

Надо сказать, что моя душа так никогда и не оправилась от этого первого разочарования в боге. Ни чтение Библии, ни посещения церквей, ни семейные молитвы, заполнявшие мою юность, ни даже годы религиозного воспитания не уничтожили моего тайного сомнения в доброте и всемогуществе, которые приписывались богу.

Весьма торжественным событием всегда бывал наш с отцом визит к тете Агнес. Однажды, собираясь к ней, отец упомянул про церковь; и, поскольку одеты мы были празднично, как всегда когда ходили в деревянную церквушку около бабушкиного дома, я настроилась соответствующим образом. Но у тети Агнес мы не пели и не становились на колени. Я спросила отца почему. И была разочарована, услышав, что мужа тети Агнес зовут Уильям Чэрч[5]. Значит, она была миссис Чэрч, и хотя в ее доме я испытывала благоговейный трепет, но ни петь, ни молиться там не полагалось.

Тетя Агнес была старшая сестра отца, прозванная в семье «герцогиней». Любая герцогиня могла бы позавидовать величественности и милостивой снисходительности ее манер. Даже отец слегка побаивался ее — а может, делал вид, что побаивается, — так как всегда старался задобрить ее и при ней держался почтительно и сдержанно, чего в обществе других сестер я за ним не замечала. С теми он веселился от души, поддразнивал их и шутил, как мальчишка; он всегда оставался младшим братом, от которого можно ожидать любого озорства, хотя со стороны выглядел весьма представительным и важным господином в цилиндре, сюртуке и черных брюках — костюме, который в те дни носили все люди с положением.

[3] «Мадемуазель Сюзанне Рочед от господина Сюренна, в Эдинбурге, 1880»

[4] Шотландский национальный герой.

[5] Чэрч — по-английски «церковь».