От ее криков сердце Северуса отчего-то с болью бьется о ребра несколько раз, заставляя чуть поморщиться.
Северус сглатывает.
Мне нельзя себя выдавать ни при каких обстоятельствах.
Он небрежно взмахивает палочкой, накладывая оглушающее на дверь, из-за чего пожиратель раздосадовано воет и, бросив огрызок через плечо, выходит из комнаты, чтобы насладиться этой музыкой целиком и полностью.
Мужчина какое-то время смотрит перед собой, после чего берет в руку перо, опускает его в чернильницу и продолжает свою работу.
Северус открывает глаза.
— Я не защитил ее много лет назад, Август, — наконец произносит он, — она подверглась темной магии, а я бездействовал, пока она…
… подвергалась пыткам уже покойной темной волшебницы.
Август обхватывает себя руками и непроизвольно сводит на переносице брови. Такими откровениями с ним еще никто никогда за всю его жизнь не делится. Это дорого стоит. И Август ценит это.
Пусть он и в ужасе от того, что слышит.
— Поэтому я… В тот самый день, после нашего первого приема здесь, в Мунго, когда я увидел ее шрам и осознал последствия, которые мог пресечь, но не сделал этого, — Северус задыхается словами, снова зажмуривая на мгновение глаза, — я поклялся себе, что она больше не испытает на себе боли.
Он поднимает взгляд.
— Август, я поэтому так сделал.
Целитель сглатывает.
— Как?..
Северус касается ладонью белоснежного хлопкового пододеяльника.
И в следующую секунду видит тот самый день в апреле.
Белую простынь под локтем затекшей руки, ладонь Гермионы в его собственной, ледяные пальцы, испарину на лбу, суету вокруг. Это длится уже несколько часов, может, больше, Северус не считает.
Он только держит Гермиону за руку и обещает, что все сделает.
— Я не чувствую его, Северус, — без конца повторяет она истеричным шепотом, граничащим с истерикой, когда схватки отпускают хотя бы на несколько секунд. — Я его не чувствую, не чувствую…
— Еще немного, ладно? — уговаривает ее Северус. — Еще немного, обещаю…
Гермиона несколько раз кивает, стараясь верить в его слова, и тужится снова, крепко зажмурив глаза. Северус в этот момент, кажется, воздает хвалы всем существующим Богам, хотя в высшие силы он отродясь не верит.
Он просто хочет, чтобы с Гермионой и их сыном все было в порядке.
— Всё, миссис Снейп. Всё! — раздается голос акушерки.
Северус смотрит на уставшую, бледную как смерть Гермиону, убирает с ее лба влажную прядь волос и целует костяшки ее пальцев, продолжая что-то шептать ей в волосы. Он не чувствует собственного тела, но на свои неурядицы ему глубоко безразлично, потому что весь он сосредоточен на ней.
Только на…
— Почему… — хрипло выдыхает Гермиона. — Почему… он не плачет?
Северус испуганно смотрит на акушерку, которая передает ребенка медсестрам. Трое сотрудников склоняются над младенцем, передавая друг другу какие-то предметы. Северус смотрит то на Гермиону, то на женщин, но сам ничего не понимает.
Очевидно одно.
Что-то не так.