– Я знаю, я… Я пыталась.
– Бейт обвиняет тебя. Говорит, ты перерезала веревку, что связывала их, и, если бы ты этого не сделала, они бы оба выбрались на поверхность.
Нотки печали сменились недоверием.
– Луб тащил его вниз, размахивая руками в гребаной панике. Если бы я не перерезала веревку, Бейт тоже бы умер.
Серапио мгновение помолчал, прежде чем ответить:
– В этом есть смысл, но Бейт думает иначе. Другие тоже.
– Другие? Откуда они знают? Откуда ты это знаешь?
– Я слышу их.
Это заставило ее замолчать, даже как-то успокоило, и она прижалась ухом к стене, чтобы понять, может ли сама услышать что-то. Голоса перекликались между собой. Нет, спорили, но она не могла разобрать ни слова.
– Мой слух лучше, чем у тебя, – сказал он.
– Из-за магии?
– Нет, из-за необходимости. Я лучше натренирован. – Он прикоснулся пальцем к веку, напоминая о своей слепоте.
Она отвернулась от двери.
Серапио успокоил ее, позволил ей остаться в настоящем и не затеряться в плохих воспоминаниях. Она выберется, это всего лишь вопрос времени. И раз уж он здесь, ожидание будет не столь ужасным.
Она оглянулась по сторонам. В этой проклятой крошечной комнате было негде сесть, кроме как рядом с Серапио.
– Не против, если я сяду?
Он выпрямился, пряча мешочек на шее под мантию, и провел рукою по волосам, отбрасывая их назад.
– Милости прошу.
Она усмехнулась – маленькая вспышка радости. Она была уверена, что это попытка ухаживать за ней, и ей это нравилось.
Она, поджав под себя ноги, опустилась на скамью рядом с ним. Откинула голову назад, прикоснувшись к деревянным перекладинам, и тихо выругалась. Что произошло? Что она натворила? По телу прокатилась волна знакомого стыда. Обычно это чувство проявлялось после ночи пьянства, но она не выпила ни капли, тогда почему от воспоминаний остались лишь осколки, почему она чувствует, что разрушила что-то драгоценное?
– Тебя беспокоит отсутствие повязки на моих глазах? – спросил Серапио. Его голос был тихим, почти нерешительным – впервые с той ночи на рифе.
– Совсем нет, – ответила она и не соврала. Ксиала находилась так близко, что могла видеть зазубренный, приподнятый край плоти, келоидный шов на линии ресниц. Что бы ни случилось с его глазами, оно было давно залечено, и сейчас смотреть на это было совсем не страшно. Не настолько страшно, чтобы скрывать глаза под повязкой. Если, конечно, его самого не смущало это.
– Тебя беспокоит моя нагота? – спросила она.
Он покраснел:
– Ты обнажена?
– Очень даже.
Он рассмеялся хрипло и недоверчиво.
– Я никогда раньше не сидел рядом с обнаженной женщиной, – признался он. – Или, по крайней мере, с такой, которая призналась бы мне в этом.
– Придется поработать над этим, друг мой, – ухмыльнулась она. Разумеется, он не видел ее улыбки, но, наверное, что-то все же почувствовал, потому что сам улыбнулся в ответ, обнажив красные зубы.
– Тебе нравится мое одеяло? – спросил он.