Гиляровский на Волге: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Берег за каждым поворотом меняет свое очертание. Зелень нескошенной отавы сменяется зарослями ольшаника, темный бархат ельника оттеняет нежность и белизну молодых берез…

— Волга, Волга, — повторяет Владимир Алексеевич, — как ты радуешь меня всякий раз.

Особенно волновался Владимир Алексеевич, по воспоминаниям Н. В. Гиляровской, когда подъезжали к Ярославлю. Здесь прошло самое трудное время его скитаний, здесь он служил вольноопределяющимся, работал на заводе Сорокина, который на всю жизнь врезал в его память страшное дыхание смерти и нищеты. Владимиру Алексеевичу очень хотелось, чтобы Надя в деталях рассмотрела завод уже с парохода, но мешал забор. «И хотя „Ломоносов“ стоял в Ярославле сравнительно мало, — вспоминает Н. В. Гиляровская, — мы все же успели съездить к сорокинскому заводу. Отец, как только сошли с парохода в Ярославле, сейчас же нанял извозчика, и мы „с ветерком“ помчались к сорокинским владениям. Мне очень хотелось посмотреть побольше и сам город, но у отца было одно желание — попасть на завод, и поэтому он все время торопил извозчика. Наконец приехали. Высокий забор, за которым не видно ни души, только по временам неслось протяжное подвывание собак. Мы прошли вдоль забора, заросшего пыльной лебедой и крапивой, к Волге. Отсюда можно было, повернувшись спиной к реке, увидеть какие-то строения, вернее, их крыши. Смеркалось. Неожиданно что-то загремело, послышалась отчаянная ругань, затем все смолкло, и снова гнетущая тишина…

— А за забором в длинных казармах спят люди, — сказал мне отец, — и ночь не снимет с них усталости».

В Нижнем Новгороде долго и упорно разыскивали актрису Ксению Владимировну Гаевскую-Фофанову. Владимир Алексеевич знал ее с лета 1877 года. Они вместе служили в Саратове в театре А. И. Погодина. Ее отцом оказался известный для Владимира Алексеевича еще с детства капитан Фофан. О необыкновенной, доходящей до зверства железной дисциплине, которую устанавливал во флоте капитан Фофан, много рассказов слышал Владимир Алексеевич от своего воспитателя дяди Китая. Дядя Китай был беглым крепостным крестьянином, сданным во флот за «непослушание», «непокорность». Попал он на корабль к капитану Фофану. В долгие зимние вечера, под завывание вологодских метелей и треск еловых дров в печке, много и всякий раз с удовольствием слушал Володя рассказы дяди Китая о его службе во флоте и о капитане Фофане. И вдруг в Саратове Владимир Алексеевич встречается с живым капитаном Фофаном. От зверства не осталось ничего и в помине. Это был скорее добродушный, чем злой, старикан, любивший своих старушку жену и дочь, с удовольствием вспоминавший годы, проведенные в море. В их мирном домике Владимир Алексеевич нашел уют семейного быта, совершенно недоступный его скитальческой жизни. На некоторое время уют пленил его, и частенько по вечерам, после спектаклей, отправляясь проводить Ксению Владимировну, он заходил к старикам. За стаканом чая незаметно пролетало время, шумел самовар, а старик, радуясь тому, что его слушают, с удовольствием рассказывал о морской жизни, о бурях и штилях, о кругосветном плавании и матросе Василии Югове, который для Владимира Алексеевича был дядей Китаем, а для Фофана — непокорным Васькой Юговым.

Летом 1877 года Владимир Алексеевич ушел добровольцем на русско-турецкую войну. Теплые и приветливые письма получал он на войне от семейства Фофановых. Особенно его веселили письма матери. Обычно после сообщения всех известных ей новостей о Саратове, о болезнях и недугах мужа, о своем беспокойстве за судьбу дочери она начинала обсуждать в письме политические вопросы, причем больше всего волновал ее вопрос: вступит или не вступит на этот раз в войну Англия. Владимир Алексеевич долго улыбался, вспоминая, как в одном из писем, высказавшись совершенно определенно за то, что Англия непременно вступит в войну, она предостерегала его от возможного легкомыслия: «Смотрите, не вздумайте еще в Англию удрать». Письма Ксении Владимировны были несколько беспорядочны и несвязны, но беззаботно веселы и полны сообщений о его, тогда новых, театральных друзьях: Андрееве-Бурлаке, Далматове и др. После войны Владимир Алексеевич повидал Ксению Владимировну и после этого надолго потерял ее из виду. Только совсем недавно, перед поездкой на Волгу, он вдруг получил от Гаевской письмо из Нижнего. Вот почему поиски Ксении Владимировны были так упорны. И когда встреча, наконец, состоялась, все вместе отправились гулять по Нижнему. Владимир Алексеевич сводил Ксению Владимировну и Надю на улицы Полевую и Канатную, показав, где жили А. М. Горький и В. Г. Короленко, побывали они на Сибирских пристанях, успели погулять по знаменитому Новгородскому откосу, зеленому-зеленому, где-то вдали он почти сливался с чуть помутневшим изумрудом волжской воды. Тепло попрощавшись с К. В. Гаевской, к вечеру уехали вниз.

Миновали Казань, Симбирск, раскинувшийся на высоком берегу Волги, весь утопающий в садах, круглый год обвеваемый ветрами, не случайно названный городом ветров, и, наконец, подъехали к Жигулям. Они начались рано утром. Бархатистые склоны Жигулей, отражаясь в Волге, плыли по ней вместе с пароходом. С берега неслось пение птиц, особенно отчетливо и приятно звучавшее в утренней прохладе августовского дня. Кое-где по Жигулям торопливая рука осени разбросала желтые и красноватые пятна.

Миновали Ширяевский буерак. Вдали над Самарой показалась синяя дымка. Вот и город. Как все волжские города, он прятался в зелени. На пристани Владимира Алексеевича встречала Елена Алексеевна Буланина. Пошли гулять в Струковский сад. «Отец много рассказывал Е. А. Буланиной, — вспоминает Н. В. Гиляровская, — о новостях в редакции тихомировского „Детского чтения“, где оба сотрудничали, о последних заседаниях Шмаровинских художественных сред и новых рисунках Волги, сделанных художником А. Нечаевым в его последнюю поездку на Волгу. Нечаев был их общим знакомым».

В Саратове путешествие закончилось. Двадцатого августа семья Гиляровских собралась в Малеевке на террасе за чайным столом.

Зимой, когда скованная льдами Волга была спрятана от глаз, когда нельзя было, махнув на все рукой, вырваться к ее берегам, чтобы вдохнуть в себя влажный и свежий аромат, Владимира Алексеевича выручали художники.

Живопись вообще была одним из сильнейших жизненных увлечений Гиляровского. В бытность свою в Москве он, можно сказать с уверенностью, не пропускал ни одной выставки, а если открытая в Петербурге выставка какого-нибудь художника не привозилась затем в Москву, он мчался в Питер, чтобы взглянуть на нее.

В среде художников Владимир Алексеевич был всегда желанным гостем. Связанный в течение многих лет с Московским училищем живописи, он большинство участников выставок передвижников, «Союза русских художников», а позднее «Бубнового валета», «Голубой розы» и других знал еще с их ученических времен. Особенно любил он выставки училища живописи, передвижников и «Союза русских художников».

Выставки Владимир Алексеевич обычно смотрел до вернисажа, когда шла развеска. Проходя по залам с уже экспонированными картинами или еще прислоненными к стенам, он, перебрасываясь шутками с художниками, отмечал иногда про себя, а чаще вслух, все, что ему нравилось.

— Ну как не любить художников! — говорил он. — За окном стужа в двадцать пять градусов, а у них розы благоухают, степи цветут, Волга катит свои волны, вскочить бы в лодку да махнуть вдоль яра, вверх по течению.

Стремительный и быстрый, он не раз утихал у полотен с кусочками Волги.

Вот она перед ним плещется волнами, белые гребешки взлетают на поверхности и исчезают в глубине, послушные размашистой и яркой кисти Петровичева; шумят разноголосой толпой, пестрят яркими цветистыми юбками залитые солнцем волжские базары Бычкова; а вот и клодтовская Волга, не согретая теплом, грозная и недоступная, с тяжелыми, словно свинцовыми, волнами… Картины Аладжалова. Несколько сереньких домиков, покосившиеся углы изб, соломенные крыши. Если каждый из этих домиков подвергнуть строгому архитектурному анализу, то, пожалуй, придешь к решению, что ничего более примитивного и некрасивого никогда не создавалось людьми. Но вокруг домика зеленые лужайки, березы, за избой гуляет, пощипывая травку, теленок, а крутой обрывистый берег омывают волжские волны. И, глядя на эту серую избу, Владимир Алексеевич всем сердцем с художником Аладжаловым. Разве могут самые гениальные архитектурные сооружения вдохнуть столько тепла, любви, сколько этот знакомый и бесконечно родной кусочек волжской деревни, перенесенный на полотно художником.

Зимний солнечный день, на безоблачном голубом небе сверкают золотистые купола Углича; бешено взметая снег, мчится тройка. «Нет, — думает Владимир Алексеевич, — так красив может быть только волжский город, даже под рукой такого мастера, как Константин Юон».

Глядя на все эти небольшие полотна, вместившие столь много, он пишет художникам свои памятки-экспромты тут же, не выходя с выставки, и сразу раздает их.

Случалось и наоборот: стихи Владимира Алексеевича побуждали художника написать картину о Волге.

В 1899 году юмористический журнал «Развлечение» собирался отметить свой сорокалетний юбилей. Участники журнала пришли в редакцию, чтобы обсудить юбилейный номер. Среди них были Владимир Алексеевич Гиляровский, Федор Иванович Шаляпин, тогда еще молодой начинающий певец, и художник Сергей Васильевич Иванов.

После деловой части писатели стали читать свои стихи и рассказы, Федор Иванович — петь. Он спел «Дубинушку». Захваченные силой шаляпинского обаяния, все стали потихоньку подпевать, а когда он кончил, снова и снова читать стихи. Владимир Алексеевич прочел свою поэму «Степан Разин».

Сергей Васильевич Иванов, возбужденный всей обстановкой, в которой проходил вечер, пением, стихами, вдруг вскочил и заявил:

— Я к юбилейному номеру напишу картину «Стенька Разин на Волге».

Так он и сделал, только цензура заставила изменить название. Воспроизведенная в журнале картина называлась «Понизовая вольница».

8 июня 1924 года в окнах квартиры Владимира Алексеевича Гиляровского в Москве, в Столешниковом переулке, далеко за полночь горел свет.

В этот день Владимир Алексеевич получил газету «На вахте» со статьей о нем. Статья всколыхнула в памяти его прошлое, Волгу, вот почему он так долго засиделся. Странно читать о себе, как-то неловко, строчки прыгают перед глазами. Статья называлась «Последний лямочник». «Союз водников умеет ценить ветеранов труда бурлацкого, — писала газета, — не может он обойти своим вниманием и последнего на Волге лямочника, известного поэта В. А. Гиляровского»[4].

«И портрет дали», — подумал дядя Гиляй. На желтоватом листке газеты он видел свои усы, папаху, шубу, как всегда, нараспашку. Из-под нахмуренных бровей смотрели глаза, смотрели пристально, внимательно и спрашивали: — Помнишь?

Поэт… Лямочник… Москва… Волга… Из глубины лет вдруг всплыли мотив и слова бурлацкой песни:

Волга родила Гиляровского-человека, Гиляровского-поэта, Гиляровского-писателя.

На Волге он понял тяжесть жизни, увидел и ощутил человеческие страдания. Всякий раз, когда он приезжал к ее берегам, вновь и вновь потрясали его картины нищеты и бесправия. И чем больше проходило лет, тем яснее становилось значение дней скитальческой юности.

[4] «На вахте», № 129, 1924 г.