Могло ли своевременное вмешательство повернуть его в правильную сторону и изменить исход дела? Возможно, если бы ему показали позитивную альтернативу нацизму и расовой ненависти и реальный выход из бедности и личного отчаяния. К сожалению, это сложная задача. Нужно было бы, по крайней мере, вытащить его если не из расистски настроенного Юга, то хотя бы из домашней среды, и тогда, под влиянием более старшего авторитета или наставника, который мог бы показать ему альтернативу и познакомить с афроамериканцами на значимом личном уровне, все сложилось бы иначе. Безусловно, большинство мужчин и женщин, выросших в эту эпоху и в этом регионе, смогли преодолеть расизм, который видели повсюду вокруг себя, но Франклин был настолько испорчен на многих уровнях, что не проделал бы в одиночку нормальный путь взросления. Расизм был тем, за что он мог держаться, потому что ничего другого, что дало бы чувство идентичности и цели, что можно было винить в своих неудачах, не было. Большинство мужчин, выросших в нищей, враждебной среде, преступниками не становятся. Но мы редко видим серийных убийц, вышедших из того, что мы назвали бы нормальным, здоровым бэкграундом.
Как и многие серийные убийцы, Франклин равнялся на других преступников, тех, которые были до него. Он подтвердил, что позаимствовал у Чарльза Мэнсона идею разжигания расовой войны. Когда я упомянул, что брал интервью у Мэнсона в Сан-Квентине, он заметно оживился и поинтересовался, что Мэнсон представляет собой как личность. Я сказал, что удивился, увидев, какой он невысокий, но при этом он, очевидно, развил способность привлекать внимание выражениями лица, словесными навыками и языком тела, точно так же, как Франклин компенсировал травму глаза безжалостными тренировками в стрельбе.
Словно зачарованный, Франклин слушал, как Мэнсон поднялся и сел на спинку стула, чтобы физически доминировать над Бобом Ресслером и мной, и даже убедил Боба дать ему свои солнцезащитные очки, чтобы он мог похвастать перед сокамерниками тем, как ловко обманул агента ФБР. Кто-то мог бы подумать, что у Франклина нет ничего общего с таким представителем контркультуры, как Мэнсон. Но Франклин признался, что боготворит Мэнсона и восхищается его способностью заставить последователей делать то, что ему нужно, чему сам Франклин так и не научился. Заставить кого-то пойти и убить было, в его понимании, высшим проявлением власти, но Франклин знал, что лично он может повлиять на других только собственным примером. С видом человека, внимательно изучавшего предмет, он сказал, что стратегия Мэнсона заключалась в том, чтобы убить кучу богатых белых людей и возложить вину за это на афроамериканцев, тогда как сам Франклин более прямолинеен и просто предпочитает убить как можно больше самих афроамериканцев. После интервью с Мэнсоном я убедился, что, если бы он осуществил свою мечту стать рок-звездой, Тейт и Лабианка[21] были бы живы. Я даже усомнился, что ему так уж интересна расовая война, которую он проповедовал своей «семье». Это был просто удобный повод не давать им расслабиться. Стать убийцей-одиночкой Мэнсон просто не мог – это была не его статья. Для Мэнсона было важно признание, жизнь за счет усилий других и власть над ними.
Франклин, однако, относился к расовой войне со всей серьезностью. Он надеялся, что другие сторонники превосходства белой расы оценят его дела и, даже не зная, кто он такой, последуют его примеру.
На самом деле больше всего его раздражало то, что он не столь известен, как некоторые серийные убийцы и ассасины, которые никак до него не дотягивали. Несмотря на многочисленные сообщения в средствах массовой информации, он чувствовал, что пресса не понимает значимости его миссии. Многие серийные убийцы с сексуальной мотивацией сравнивают себя с другими по таким параметрам, как слава, пусть и негативная, так и количество убийств. В отличие от BTK, Денниса Рейдера, считавшего, что не получает от медиа должного внимания, и завидовавшего «Сыну Сэма», Франклин не был хвастлив и не беспокоился на этот счет. Создавалось впечатление, что для всех должно быть очевидно, кто он такой. И хотя его мысли о чем-либо, связанном с ним самим, а не с миссией, имели тенденцию разбегаться в разные стороны, это явно было одной из мотиваций для раунда признаний теперь, когда он чувствовал, что терять уже нечего.
Его также огорчало, что, как и когда-то в Клане, большинство расистов оказались сплошь болтунами, а не людьми действия. Упоминание об этом было одним из психологических факторов, на которые мы больше всего обращали внимание. И для Бюро, и для Секретной службы вопрос о том, в какой момент потенциал мыслей злобы и ненависти может трансформироваться в действия и привести к насилию, всегда имеет первостепенное значение. В отличие от большинства серийных убийц, которые обычно фантазируют о сексуальных преступлениях в течение многих лет, прежде чем переходят к делу, мы с ужасом сознавали, что с такими людьми, как Франклин, от разговора или брошюры до вспышки активности всего один шаг. Все, на что он жаловался или что подразумевал, подтверждало мои изначальные и текущие предположения о таком быстром транзите у Франклина.
Тенденции к насилию возникли из-за комбинации жестко смонтированных черт характера и всего, что происходило в мозгу, контролирующем исполнительную функцию. Вражда, разочарование, раздражение, гнев и негодование по поводу собственных ошибок – вот что подтолкнуло его к насилию. Согласно моим исследованиям, выбранные цели – афроамериканцы и евреи – служили оправданием его сильных порывов и позывов к действию.
Террористы могут быть очень искренними в своем понимании миссии, но мне еще предстоит увидеть или изучить того, у которого отсутствуют глубокие психологические проблемы и которому не нужно доказывать ценность того, что на самом деле руководит их действиями. Это то, что лидеры террористов и стратеги научились распознавать и применять при вербовке террористов-смертников, боевиков и угонщиков. То есть, если бы все остальное в прошлом Франклина осталось прежним, за исключением его контакта с нацистами и расистами, думаю, он все равно превратился бы в убийцу, только с другим набором целей. Насилие для такого человека, как Франклин, становится высшим достижением, окончательной самоактуализацией.
Основное различие, которое я заметил между Франклином и другими террористами и убийцами, состояло в том, что он не был склонен к самоубийству и у него не было комплекса мученика. Все его рискованные предприятия были тщательно продуманными, а ключевым компонентом скрупулезного планирования всегда оставался отход или эвакуация, о чем большинство убийц обычно не задумываются. Чаще всего их исторический акт оборачивается эндгеймом, и хотя это может оборвать их жизнь или ограничить свободу, они верят, что тем самым обеспечили себе место в истории. Франклин не имел такого намерения. Поэтому, когда я напомнил о его аресте и побеге во Флоренции, Кентукки, и спросил, есть ли у него планы на случай непредвиденных обстоятельств и не припрятаны ли где-то деньги, одежда и другие ресурсы, он сказал, что нет и что никакого преступления в ту ночь он не планировал и к побегу не был готов.
Это прекрасный пример путаницы и смешения организованных и неорганизованных презентаций, которые часто наблюдаются у серийных преступников. Они считают, что у них все спланировано и предусмотрено, но, переключившись в нерабочий режим, становятся уязвимыми перед собственными эмоциями и импульсами, так же, как и все мы. Когда Франклин увидел, что его машина заблокирована на стоянке у мотеля, он рассердился и забеспокоился, опасаясь, что не сможет выбраться, когда понадобится. Он признался, что, решив пожаловаться на блокировку, даже не подумал, что в машине лежит оружие, потому что ему и в голову не приходило, что кто-то может в нее заглянуть.
Побег из полицейского участка Флоренции прошел довольно успешно благодаря ловкости и счастливой случайности, почти так же, как и краткий побег в Зале правосудия в Юте. Но ни то, ни другое не было запланировано, и импровизационные навыки Франклина не пошли дальше этого.
Мы спросили, сколько времени он провел в бегах. Понятно, что без денег ему было не обойтись, и я хотел проверить свою теорию насчет того, почему он не попытался ограбить банк, применив навык, которым пользовался умело и уверенно. Здесь он подтвердил все мои предположения. Он знал, что находится в розыске и что полицейские управления по всей стране будут его искать. В банках установлены камеры наблюдения, и даже если он, замаскировавшись, возьмет деньги, его схватят раньше, чем он успеет уйти. У него также был неудачный опыт со взорвавшейся и брызнувшей краской пачкой валюты при ограблении одного банка, и он не хотел рисковать.
Думал ли он о каком-либо другом грабеже или краже?
Он ответил неопределенно, но было ясно, что врожденная паранойя обострилась к тому времени, и прежняя последовательность и ясность мысли были потеряны. Он хотел вернуться домой, в Алабаму, или куда-нибудь еще на юг и чувствовал, что положение становится отчаянным. Он и раньше сдавал донорскую кровь и знал, что таким образом можно быстро получить наличные.
Разве он не думал, что, даже назвавшись другим именем, окажется в пункте сдачи в еще более уязвимом положении?
Он посмотрел на нас так, как будто мы действительно не поняли. Конечно, одно дело – сидеть в тюрьме и думать обо всем этом сейчас. Но когда ты в бегах и взгляд каждого незнакомца может привлечь копов, мыслить ясно ты уже не способен. Он почти дошел до точки. Требовались деньги – перегруппироваться, найти для ночлега лучшее место, чем приют, и подумать, что делать дальше. Он всегда был мобилен, но без денег не попутешествуешь.
Как и в предыдущих интервью с представителями правоохранительных органов, он подробно описал свои убеждения, из чего выяснилось, что у нас столько же шансов изменить его взгляды, сколько и у него повлиять на наши. В его параноидальной, бредовой системе евреи гнусно контролируют все механизмы управления и коммерции, а чернокожие, которые не вполне даже люди, играют роль их невежественных пешек. И вот эта система представлялась ему вполне логичной и соответствующей его ценностям, так что вырываться из нее он не хотел. Когда пытаешься убедить такого человека в реальной нелогичности их мышления, его аргументы слабеют и чахнут, но он твердо придерживается своих идей, потому что изменить мышление означало бы признать свою собственную несостоятельность. Фактически Франклин сравнил свою трехлетнюю, до ареста, серию убийств с трехлетним служением Христа до его ареста и распятия. Он твердо верил, что исполняет волю Бога, и оправдывал свою цель, говоря, что, если бы Господь хотел, чтобы все народы смешались, он создал бы только одну расу.
Прорваться через защитную раковину нам удалось только один раз, когда мы упомянули его дочь Лори. Ко времени нашего разговора ей было около десяти лет. Мы знали, что он не видел ее, так как находился за решеткой, и жаловался, что бывшая жена не позволяет им общаться. Франклин действительно впал в уныние, когда говорил о ней, чего не случилось, когда он говорил о людях, которых убил, включая двух подростков.
В этом отношении он был типичным серийным убийцей. Жертвы, которых он убивал, были для него безличным реквизитом, подлежащим полной объективации. Члены его собственной семьи были настоящими людьми, достойными настоящих эмоций с его стороны. Хотя он оставил мать Лори при рождении ребенка, с годами Франклин, возможно, стал более уязвим эмоционально. Ребенок уже был не абстракцией, но живой десятилетней девочкой, и его печаль, вызванная невозможностью участвовать в ее жизни, казалось, можно было пощупать. Франклин тешил себя выдумкой: вот находился бы рядом, был бы хорошим и благосклонным отцом, в отличие от своих собственных родителей. Примечательно, что в его случае это естественное человеческое чувство было просто еще одним проявлением нарциссизма и отсутствия эмпатии. Дело было не в том, что Лори не хватало отца, а в том, что ему не дали возможности быть ее отцом, на что он имел полное право. В центре всего был он, а не девочка, росшая с клеймом дочери серийного убийцы-расиста.
У нас была с собой камера, и он попросил сфотографировать его и отправить снимки ей. Затем он встал в центре комнаты и продемонстрировал череду поз, характерных для мастера боевых искусств или культуриста. Сначала я подумал, что он разыгрывает нас, но нет, он выглядел совершенно серьезным. Он хотел, чтобы десятилетняя дочь увидела его вот таким.
Впервые и только в тот раз мне стало его жаль.
Глава 18
На обратном пути в мотель мы заехали в винный магазин за бутылкой рома и 12-баночной упаковкой кока-колы, а когда добрались до моей комнаты, то набрали в ведерко льда из стоявшего в холле автомата, открыли бутылку и банки и приступили к заполнению двух анкет оценочного интервью. Я никогда не делал записей во время самого интервью, потому что это могло бы отвлечь интервьюируемого и нарушить установившийся ритм и интенсивность разговора, поэтому сразу же после интервью мы пытались перенести все, что помнили, на бумагу. Дошло до того, что, услышав от заключенного значимый ответ, я уже мог мысленно прикинуть, что впишу в анкету. В данном случае мы обсуждали каждый пункт, а затем Кен заполнял формуляр.
Сначала мы занялись Трапнеллом.
В гораздо большей степени, чем Франклин, Трапнелл пожелал поиграть с нами, рассказывая о своих преступлениях в третьем лице, словно обсуждал кого-то другого. Это напомнило мне о том, как взаимодействовал со следователями Тед Банди. Трапнелл хвастался, что может симулировать любое психическое расстройство достаточно хорошо для того, чтобы обмануть судебного психиатра, и когда мы сказали: «Несколько психиатров заявили в суде, что вы сумасшедший», ухмыльнулся и ответил: «Кто я такой, чтобы опровергать слова столь выдающихся профессионалов?»
Мы поспорили о том, смог ли бы я поймать его, если бы он вдруг сбежал. Я сказал, что знаю: он разорвет любые контакты со своей семьей, поскольку федералы будут следить за ними, как это было в случае Франклина. Но добавил, что знаю и еще кое-что: его отец был высокопоставленным морским офицером, которого он любил и уважал и которому хотел подражать. Преступный разгул Гэри начался, когда отец умер. Я сказал, что мои агенты будут следить за могилой на Арлингтонском национальном кладбище на Рождество, в день рождения его отца и в годовщину смерти.
Я увидел, как он изменился в лице и, сам того не желая, расплылся в ироничной улыбке. «Вы меня поймали!» – признал он.
Потом я спросил, зачем он кричал: «Свободу Анджеле Дэвис!» Снова заулыбавшись, он заявил, что ратует за освобождение чернокожих и исправление всех тех несправедливостей, что были совершены против афроамериканцев с тех пор, как их привезли сюда в качестве рабов. Но объяснение представлялось слишком уж гладким и отрепетированным. Мы продолжали на него наседать, и в конце концов он перешел к реальной мотивации, как и Дэвид Берковиц, который в конечном счете признался, что, выдумал насчет собаки соседа, которая якобы приказывала ему убивать.
Трапнелл сказал что-то вроде: «Я знал, что этот угон самолета сопряжен с большим риском и может не сработать. А если этого не произойдет и меня арестуют, мне будет очень тяжело. Я знал состав заключенных федеральных тюрем и прикинул, что если большие чернокожие братья сочтут меня политическим, у меня будет гораздо меньше шансов оказаться порезанным или изнасилованным в душе!»
Так вот в чем было дело! Несмотря на извращенный цинизм этой идеи, мое уважение к его преступной изощренности возросло. Этот человек сознательно готовился к любым неожиданностям.
[21] Жертвами сподвижников Чарльза Мэнсона стала голливудская актриса Шерон Тейн, жена режиссера Романа Полански, а также бизнесмен Лено Лабианка с женой Розмари.