— Погоди, Пинки, стой,— протестовал он.— Это должна быть моя реплика. Ты крадешь мою роль!
— Ты никогда не воспринимаешь меня всерьез! Всю жизнь только издеваешься надо мной! — несчастно всхлипнула Пинки и наконец расплакалась во всю силу.
Долго это не длилось, бурный напор чувств утих через две или три минуты. Пинки достала платок, вытерла глаза и с трепетом выпила чаю. Второй чай был совсем не таким ароматным, но в тот момент его нежный горьковатый вкус был в самый раз. Ей казалось, будто он вносит четкие черты реальности в разноцветный вихрь безумия.
— Откуда ты знал… почему этот чай… я хочу сказать… — начала она.
«Что бы ты ни сказала, Пинки, это будет гарантированно глупый вопрос, примерно на минус пять баллов»,— тут же осеклась она и закусила губу. Лукас молчал. «Он злится? Боже, он возмущен тем, что я сказала вслух?..» Какое-то время она боролась с замешательством, прежде чем отважиться снова на него посмотреть.
И испугалась его выражения лица. Лицо было серым и измученным, полностью изнуренным — будто в состоянии бдения он оставался уже даже не силой воли, а просто по инерции. Лукас сидел без движения, подперев голову рукой. В его широко открытых глазах не было ничего, что было ей знакомо — искорки смеха, малейшего осколка иронии, далекого проблеска хоть какой-то осознанности,— ничего, что бы принадлежало ему. В них разливалось полное, отупелое, безграничное отчаяние. Пинки казалось, что она буквально чувствует, как все его сознание тонет в этом мутном море, в глубинах и тьме, и ей хотелось закричать и хорошенько его встряхнуть, чтобы вытащить из этого страшного состояния. Но одновременно ее ошеломила другая сила, льющаяся из этих глаз и затягивающая ее в пустоту: неотвратимая и неудержимая стремительность, падение в никуда, безмерная усталость… полное смирение. Смерть. Ее вдруг охватил ужас, потому что она осознала: сколько бы она его ни трясла — это не остановить.
Это давно уже было за границами всего, на что способны человеческие руки.
Начало своей болезни Лукас помнил точно. Сперва это случалось редко и длилось недолго: он чувствовал несколько мимолетных приступов неожиданно острой боли, будто кто-то провел ногтем по оголенным нервам, туда-сюда — и всего-то, и заканчивалось быстрее, чем он успевал осознать, что такое странное с ним происходит, потому он лишь махнул на это рукой и забыл, как обычно делает каждый, если только он не параноидальный ипохондрик. Затем это начало происходить чаще и дольше, и он переставал удивляться. Лукас привык, что у него когда угодно может начаться это необъяснимое состояние, и смирился с тем, что ранее казалось ему невозможным — он не может владеть собой настолько, чтобы никто ничего не заметил. И именно это было для него самым пугающим — то, как боль без остатка наполняет сознание, как полностью парализует голосовые связки и вызывает слезы на глазах, как заставляет тело онеметь в судорожной неподвижности; а дух, который должен быть выше материального, против этого совершенно бессилен. Ему было неловко, потому у него всегда под рукой имелось оправдание: например, он с облегчением прятался куда-нибудь в угол и делал вид, что говорит по телефону, пока его не отпускало.
Так прошел год, и все еще было не так серьезно. Лукас заметил определенную регулярность и отчасти привел в соответствие расписание встреч с болью, но без фанатизма. Боль длилась лишь пару минут. Правда, минуты эти были изнурительные.
Но он привыкал.
Пока это не случилось прямо во время ссоры с Шэрон.
То, чем они занимались, даже и ссорами сложно было назвать, скорее, такая растянувшаяся язвительность от скуки. Совместные вечера, проводимые дома, всегда выглядели одинаково: он сидел за столом и пытался работать, она лежала на диване и подкалывала его едкими замечаниями, он не поддавался на провокации, так как ему было совершенно безразлично, что Шэрон думает, а она — как раз потому же — все больше приходила в ярость. Ну, с Шэрон у Лукаса эта проблема появилась с самого начала. Шэрон была прекрасной женщиной, шикарной в постели и забавной за бокалом вина, но всего этого ему совершенно хватало пару-тройку раз в неделю, в остальное же время им было не о чем говорить.
Шэрон же думала, что есть о чем.
— Знаешь, отношения двух человек… — это не односторонняя работа. Я не могу быть единственной, кто бесконечно инвестирует свою энергию и интерес! Почему каждый раз я должна придумывать, что мы будем делать и куда пойдем на ужин? Почему всегда я должна начинать разговор? Ты со мной вообще не общаешься. У тебя только твои дурацкие ӧссенские книги. Ну должны же люди друг с другом разговаривать!
Лукас не разделял этого мнения. Он разговаривал с людьми целыми днями: должен был обаятельно их развлекать, незаметно переубеждать, переманивать на свою сторону… капать им на мозги, чтобы во имя Вселенной и познания они открыли свои кошельки. Коммуникация — это прекрасно, но вести ее можно с кем угодно, потому она никогда не может заменить гармонию. Да, он мог сесть к Шэрон на диван и непринужденным общением заполнить пустоту — но быть беде, если тишина повиснет хотя бы на тридцать секунд! Чудовище вновь покажется во всей красе. Шэрон боялась тишины — тишина означала ничто. А вот Лукас тишину приветствовал. Близким человеком для него был не тот, с кем можно говорить, а тот, с кем можно молчать.
Но он не мог ей этого сказать.
Когда Шэрон увидела, что он вдруг запустил руку в волосы и его лицо скривилось, это привлекло ее внимание: хоть какое-то проявление чувств! Она слезла с дивана, подошла к нему, элегантно присела на письменный стол и с интересом его разглядывала.
— Лукас, дорогой, не говори, что я наконец довела тебя до слез! — бросила она иронично.— Самое время, чтобы в тебе зашевелилась совесть. Ты ужасно относишься ко мне. Правда ужасно.
Он не мог ответить. Сжимал зубы и изо всех сил пытался не застонать вслух, для чего требовались все запасы воли. На улыбку уже не хватило.
— Тебя это и правда задело,— добивала его Шэрон.— Какой ты упрямый, Лукас. Люди всегда больше всего обижаются на правду. Но если ты готов измениться и хоть немного поработать над нашими отношениями, я в свою очередь готова поставить на прошлом крест. Ну что, начнем новую жизнь?
В череп будто вбивали раскаленные гвозди: с каждым ударом сердца новый взрыв адской ослепительной боли. Он тихо съеживался и вгонял ногти в ладонь. Шэрон была последним человеком, которому он бы доверился; он хорошо знал, что это было бы большой ошибкой — дать ей такую власть над собой, но в тот момент он был не в состоянии решать ее воображаемые проблемы, будто ничего не происходит. Он был не в состоянии придумать оправдание. Был не в состоянии лгать.
— У меня болит голова,— выдавил он.
— У тебя болит голова?! — завизжала Шэрон.— Это все, что ты мне скажешь — что у тебя болит голова?! Я тебе тут душу изливаю, отдаю тебе все свое «я», а ты опять со своими проклятыми эгоистичными интересами! Ну так сходи к врачу, черт возьми, раз у тебя болит голова!
Так список его преступлений и репертуар язвительности Шэрон пополнился грехом нелепых оправданий и мужской трусости. Лукас выяснил, что он тряпка и что с таким отношением никогда не сможет иметь детей — что было занимательно, ведь Шэрон решительно не имела в планах обогатить свои знания о родах собственным опытом, и до нее будто не донеслась весть, что все это давно уже происходит под наркозом или в виртуале. Следующую неделю Лукасу не везло больше, чем Иоанну Предтече, потому что его голова оказывалась на блюде минимум дважды в день.
Что стало главной причиной, почему он все-таки пошел к врачу.
Он не боялся. Вообще.
Он сидел на скамейке в углу приемной и флиртовал с медсестрой доктора Петерсона. Медсестра была подобного Пинки типа: маленькая стройная девушка с узким лицом и гладкими, ровными, короткострижеными черными волосами. То есть его тип. Он так резко бросился на нее потому, что грудастая блондинка Шэрон в то время уже начинала действовать ему на нервы.
Они обменялись парой фраз и шуток. Почти-Пинки завела его в каморку, где находился позитронно-эмиссионный томограф, а потом усадила в кресло, где собиралась сделать снимок его мозга на основе магнитного резонанса. Пока она прикрепляла электроды к его лбу, он смущал ее тем, что с улыбкой разглядывал. Лукас выяснил, что она мгновенно краснеет и мило смеется. Позвал ее выпить кофе, на что она сказала, что подумает, но ее глаза заблестели, и ему стало ясно, что, спроси он второй раз, она согласится. Результаты должны были быть готовы примерно через час, потому он снова вернулся в приемную, где читал новости на нетлоге и поглядывал, когда его медсестра снова пройдет мимо. Наконец она выглянула из лаборатории.
— Ну что, у меня в голове тараканы или гениальные мысли? — спросил он.
— Результаты может сообщить только врач,— пробормотала она и отвела глаза.— Доктор Петерсон вас вызовет.