— Какие «доказательства»?.. Какие-то… «фотки»? И какой-то… «нож»?.. В чём-то… «красном» и!.. Помидоры?.. «Ха»! Томатный соус-паста?.. А может, «кетчуп»?!
«Нож?!..». И девушка тут же и чуть лучше же, чем ранее, присмотрелась — к металлическому и блестящему предмету… в грязно-красных каплях. Затем — сразу же отшатнулась от него, как от чумы и прокажённого же, проклятого чего-то! И полицейский тоже видел это, но и никак не отреагировал. «Наверняка уже и приписав, опять же и «про себя», и это — ко всему же «спектру услуг», предоставленных мне этим… богом же забытым миром! А может, ещё и «войной». Да и всеми же сразу и… вместе взятыми!..».
— «Странно», да?.. А вроде бы и не «подкидывали»! Исправим же это досадное недоразумение? Или таки «замнём» за тем, что «это» всё же — «наше»?.. Поверь, мой (не)друг, мы «такие» — естественные… И без «искусственного»! А вот — «ты»!..
— Кровь на рукоятке ножа — совпадает с кровью на ваших руках!..
— Я — «порезалась»? — Удивилась Ксения и взглянула на свои ладони над своим же правым, а и затем левым плечом; опять же — насколько это было возможно и предоставлялось её же всё полусогнутым, сидячим положением: спина её уже ныла — от одного и того же положения на протяжении нескольких часов подряд, а и тем более — от отсутствия сна, да и хоть какого-то уже, даже и той же самой дремоты, в горизонтальном положении, на спине и… пусть уже и не на кровати, но и чтобы мышцы уже — немного расслабились. «Они — влажные, но не от крови; а от дождя!..». И, промокнув их о джинсы и кофту, пару раз проведя по ним так вверх-вниз, она вновь ссутулилась и сжала ладони меж собой. — Нет! То есть, да… Руки — мокрые! Но и только лишь — от дождя. Не более!..
Допрашивающий изогнул свою правую бровь, поджав левую и прищурившись, и ещё раз скептически осмотрел девушку перед собой, продолжая оставаться — стальной скалой беспристрастия и наплевательства. «Ну!.. Уже решил всё, да как и все, для себя!..».
— С вами — всё в порядке?.. Может, воды? — И тут же потянулся своей левой рукой за тёмно-синим железным чайником и такой же серой кружкой, что стояли рядом с ним на столе вместе с какими-то ещё серыми и синими же пластиковыми папками с документами.
— О, как мило!.. Напускной добродетелью и сопереживанием — отравить решил? А чего и нет-то, собственно?.. Ни разу ведь сам из него и неё — не выпил, гад! А после же скажет, что «откинулась» — от чего-то «своего», принятого до их всё и наряда: подкрепив тем самым вину — за всё и всех, вся же сразу!.. В какой «крови», дядя? Это с тобой — что-то не в порядке: руки, вон, дюже — чистые!.. И о чём — он… они, вообще?!
— Нет!.. Спасибо… — Сжала губы в тонкую полоску Ксения. — Со мной — всё хорошо!.. Хоть и, если честно, я всё ещё не до конца понимаю — причину, по которой вы меня привезли и сюда же доставили.
— Станислав!.. Вам знаком — этот человек? — И снова последовали тычки его толстого указательного правого пальца — по фотокарточкам. На одной из которых — таки и был изображён молодой курчавый парень, двадцати шести лет: со светло-каштановыми короткими волосами, чуть сощуренными серо-зелёными глазами, светлыми распахнутыми длинными ресницами и выгнутыми «дугой» такими же широкими бровями. Но и не от неприязни! А от широкой и белозубой улыбки — его пухлых губ. За чем — последовали и щёки, вместе и с тупыми же скулами, вытянувшись к ушам. А острый и тонкий нос — вздёрнулся на кончике, подтягивая вместе же со всеми — мощный и округлый подбородок. Будучи в светло-розовой рубашке с коротким рукавом и вырезом до середины груди, в светло-бежевых брюках и в бежевых же лакированных туфлях на небольшом квадратном каблуке, он стоял посреди какой-то улицы с разномастными разноцветными магазинами на крупной серой гальке и показывал своей правой рукой знак «мир», пока и левой же — держал белый картонный стаканчик с кофе с полупрозрачной белой крышкой с носиком: для удобного и комфортного потребления. И всё бы было хорошо и дальше, если бы и на следующей — не было чего-то мутного и смешанного: серо-синего же пятна… с тёмно-красными же вкраплениями; будто бы и «заблюренного» — в мелких и прозрачных квадратиках, размывающих контуры и сами же субъекты с объектами. Не позволяя увидеть — как кто-то лежал на тёмно-сером бетонном полу, телом и головою же вниз, в синем классическом костюме, из пиджака, брюк и… в бежевых же туфлях: весь — в крови!
— Не смотри!.. Нет. Ладно! Только — не присматривайся!..
— Знаком. Это… Это — мой жених! А… А что?.. — Но и всё-таки не послушавшись и прищурив свои глаза, влекомая не только интересом, но и «запретом», допрашиваемая вновь попыталась рассмотреть глянцевую бумагу: а и именно — тот самый второй снимок, выдвинутый ещё и из десятка же других, снятых с разных ракурсов и углов, планом; но и, как и прежде всё, волею судьбы, кармы или уже и злого же рока, ничего не увидела, только и опять же всё — отражение лампы на ней: в виде круглого же бело-жёлтого блика.
— Его убили — этой ночью… И этим самым же — ножом! — Проговорил мужчина и в конце даже чуть перегнулся через стол, чтобы строго и серьёзно посмотреть в глаза, и с глазу же на глаз, девушки напротив. — Вы!.. Вы — его убили. От того же всё — и кровь на ваших руках!.. Перекочевавшая теперь — и на вашу же одежду. Не стоит — вы- и стирать улики!.. До конца — всё равно не избавитесь: кровь — долго не отмывается. А там — и вовсе! Но и вам же это — и так известно, не правда ли?.. Слюны — не напасётесь, милочка!
— Сучий же ты потрах и сексист-мизогинист!.. У тебя что, на почве ненависти — уже совсем крыша поехала и слетела кукуха? Ты «кем» — себя возомнил тут, вообще?! Ещё и меня — ругаться заставил! Кровь он увидел… Да нет на руках — «крови». Нет! Это — вода. Вода — от дождя и… с улицы. И в машине была — от него же!.. С этой долбанной дырявой крыши. А Стас жив — он в командировке!.. Приедет — сегодня-завтра. Точно! Он приедет — и всё разрешит! Вот она — веточка: он вытащит нас из этой топи и трясины.
— Я не верю вам!.. — Отрицательно замотала головой девушка. — Он жив. Он просто в командировке — и приедет сегодня-завтра!.. Вы — что-то путаете.
— Нет!.. Это вы — что-то путаете. И самое главное — пытаетесь запутать нас!.. Что ж… Не хотим, значит, «помогать следствию», да? — И тут же его губы исказила злорадная полуулыбка-полуоскал. — Хорошо… Охрана!.. Выведите её. Завтра — продолжим!
— Бред собачий!.. Какая «кровь»? Какое «убийство»?!.. Стас — «жив». Пусть они — позвонят ему!..
И в помещение сразу же вошли двое молодых ребят в той же тёмно-синей форме, и каждому же из них было в промежутке — между тридцатью-тридцатью пятью годами, не больше, со светлыми и тёмно-каштановыми кудрями, торчащими из-под фуражек и их козырьков, соответственно; и с лицами — словно бы утянуто-вытянутыми и выточенно-выскобленными, выровненными: от угловатых скул, длинных острых носов и массивных подбородков — до ровности и почти «бесформенности» узко-низких лбов, как и губ.
Но и решив всё же немного размять затёкшую шею и заодно чуть дотошней рассмотреть ребят, Ксения уловила только светло-голубой взгляд темноволосого же Андрея, как она уже затем поняла и мимо фраз, ему было от силы — лет тридцать; и тёмно-карие же глаза светловолосого Кирилла, которой был чуть постарше и, видимо, замыкал этот их «возрастной ряд» своей цифрой — тридцать пять. И да, может, и вполне — она и ошибалась. Но и как на вопросы, так и на банальный же «личный интерес» — сил хватило не на много; ровно настолько же — насколько и во вздёрнутом положении шее же: на минуты две-три. Дальше — она решила просто не трещать позвонками и не выкручивать до скрипа мышцы и вовсе опустила голову вместе с лицом в каменный серый пол под собой. В то время как и сами ребята — уже подскочили к ней, подняли со стула, пристроившись с обеих сторон от неё и взяв под локти, развернули к железной двери и повели её же к ней.
— В «одиночку» — её. Пусть подумает — над своим поведением!.. Да, дорогуша, в твоих же интересах рассказать нам всё — как было: на самом деле. И, может быть, суд… так же, как и мы… смилостивится над тобой!.. — Слетело ядовито с его губ и языка «на прощание», больно ударившись ей в спину и проткнув же её отравленной острой стрелой. Но она уже была далеко в своих мыслях — и слушала же всё отдалённо: не слыша ничего.
— Только я имею право — обращаться к тебе на «ты», сукин ты сын!..
И, рухнув, не без «помощи» двоих «из ларца», может, даже и «одинаковых с лица», кто таки и всё же знает, в своей серой бетонной камере за железной же дверью с решёткой и «кормушкой» в ней и без единого источника света, разве — со светящимися в белом же свете луны, пробивающимся через единственное окно под самым потолком и с решёткой же, хоть и ржавыми — унитазом и раковиной, на свой серый же старый матрас в какую-то и грязно сине-зеленую же продольную полоску, она тут же погрузилась в сон.
*
— Блядская кровь!.. Отмывайся. Давай же!.. — Рычала девушка двадцати трёх лет над белой раковиной в тёмно-серой бетонной комнате и без единого источника света, лишь и на контрасте же всё — белого фаянса и темноты-черноты самого помещения, оттирая свои руки под струёй жёлто-рыжей воды от крови: с каждым новым растиранием, казалось, стирая с них уже и свою кровь. И даже облив же себя почти и с ног же до головы и пропитавшись тухлостью и ржавчиной воды, она не теряла надежды и не бросала попыток, пока и её же всё чёрный корсет, утянутый за спиной чёрными же верёвками и джинсы «в тон», заправленные от колена в чёрные же лакированные сапоги на толстом высоком каблуке — терпеливо выдерживали её нрав и бранность фраз, поглощая и с лихвой же ещё и проточную воду! Но и, сдув же затем с глаз свою чёрную пышную чёлку, переросшую её высокий бледный лоб и чёрные же широкие брови, так и доросшую уже и до длинных нарощенных таких же ресниц, она глубоко вздохнула, приостановилась, чтобы откинуть голову назад и закинуть туда же все свои тёмные пряди разом, будь то короткие и в виде чёлки, да и будь то длинные, до поясницы и в виде же всё её обычной длины, отдохнула и вновь начала тереть свои руки, при этом ещё: щуря светло-карие, почти и «рыжие», как и языки пламени, глаза, морща длинный курносый нос и поджимая полукруглый подбородок вместе с чёрными же матовыми пухлыми губами; утоньшая и растягивая, заостряя и без того, и так — острые скулы с бежево-серым контурингом.
— А ты ещё — кто такая?! — Рявкнула Каролина, дабы уже и привлечь к себе её внимание, и вышла затем и сама ещё «в свет»: чуть и помогая себе при ходьбе на белых лодочках с узкой и высокой шпилькой — приподнимая длинные полы своего белого платья и над полом же обеими руками.
— Дед Пихто!.. — Вновь рыкнула «гостья», не отвлекаясь от занятия. — И бабка с пистолетом. Отмахись!.. Не видишь?.. Делом — человек занят. Не суйся — под руку!..
— Так это — ты!.. — Хоть и поражённая догадкой, но таки и выразила свои мысли блондинка. — «Дьяволица». Из-за тебя «мы» — «здесь»! Как ты вообще — «сюда» попала?
— Как попала — так и уйду! — Пропыхтела меж делом брюнетка. — «Не лезь», говорю же. Пока и тебе — не прилетело!.. Ржаво-ссаной тряпкой.
— Ты что, действительно: «не понимаешь»? — Сощурилась-ощетинилась сразу же Каролина и раскинула свои руки по сторонам, отпуская, наконец, ткань платья — с лёгким ещё и «всплеском». — Мы «все» — в одной лодке!.. Ты — топишь не только «нас», но и себя!
— Я-то как раз: «нас» — спасаю!.. — Ухмыльнулась «новоприбывшая». — Сейчас вот только… Ну же!.. Ещё немного… Кровь отмою и… Всё!.. Взятки — гладки.