Лукьяненко: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Большую часть жизни Лукьяненко посвятил работе с мягкими пшеницами. И достиг в этом деле выдающихся успехов. Когда, случалось, ему говорили, что твердые пшеницы, быть может, могли быть все же предпочтительнее в условиях Кубани, потому что из них, мол, и хлеб получается высшего качества, и на макароны они годятся, то он только хмурился, но спокойствия не терял. А сомневающимся советовал обратиться к крупнейшему знатоку жизни пшеничного растения профессору Носатовскому, который писал по этому поводу:

«В русской, особенно популярной, литературе подчеркиваются более высокие хлебопекарные достоинства твердых пшениц по сравнению с мягкими. Исследования Всесоюзного института растениеводства показывают, что это утверждение неверно. Кроме того, хлеб из твердой пшеницы быстрее черствеет, чем из мягкой.

На юге Советского Союза, где возделываются твердые пшеницы, население издавна выращивало твердые пшеницы для продажи, а мягкие — для собственного потребления».

Для Лукьяненко мягкие пшеницы стали, вне сомнения, перспективными. Как и предпочтительнее оказались гибридные формы, причем озимые, а не яровые. И именно гибридные. Это, конечно, не было новостью в биологической науке, так как полностью соответствовало дарвиновскому утверждению о том, что самоопыление, притом в условиях природы длительное, представляет собой несомненный вред. Объяснение этому довольно простое — при самоопылении каждое новое поколение все в большей степени теряет от своих приспособительных возможностей, постепенно происходит неминуемое обеднение наследственной основы.

Совсем другое дело — поколения от семян, полученных в результате перекрестного опыления. Такие семена, как правило, отличаются повышенной урожайностью и большей устойчивостью к неблагоприятным условиям среды. Эти сорта лучше зимуют, они более устойчивы к различного рода заболеваниям.

Развивая метод скрещивания отдаленных географически форм, Лукьяненко уже в самом начале своего пути в селекции творчески применил его при скрещивании пшеницы.

Существовавший до этого способ опыления был малоэффективным и трудоемким. К тому же следует принять во внимание то, что сам процесс скрещивания крайне ограничен во времени (период от опыления до оплодотворения у пшеницы продолжается не более трех часов), Лукьяненко был впервые применен и предложен уже знакомый читателю метод, который впоследствии стал известен среди специалистов как «бутылочный».

И все же, как известно, произвести скрещивание двух сортов — это еще далеко не начало нового сорта. Пройдут годы и годы, прежде чем селекционер сможет убедить себя в том, что он только подошел к созданию нового сорта. Но и это еще полпути. С делянок института сорт должен перекочевать на государственные сортоучастки, там зарекомендовать себя в условиях, приближенных к производственным. И только после таких испытаний сорт сможет внедряться в производство.

Но бывает, когда сорта приходится снимать с производства уже после внедрения их на поля. К сожалению, случаи подобного рода нередки, и потому ответственность за создаваемые сорта непременно отличала Лукьяненко — и тогда, когда он только что начал свой путь в селекции, и позже, когда в него уверовали до той степени, что и мысли не допускали, будто может с новым сортом случиться, непредвиденное. Его осмотрительность, житейскую мудрость в этом вопросе отождествляли порой с чертами характера в последние годы — некоторой замкнутостью, неприязнью к пустословию и излишней трескотне и парадности.

Многие годы Павла Пантелеймоновича интересовал вопрос: сколько качеств должен заметить селекционер у нового сорта? Много. Но есть главные, те, без которых не будет путевки в жизнь. Прежде всего это то, ради чего создается сорт, — он обязан обладать более высокой урожайностью, продуктивностью по сравнению с уже районированными. Как правило, в довоенные и первые послевоенные годы при урожайности нового сорта всего лишь на 1–2 центнера с гектара больше, чем у прежних, он уже получал «зеленую улицу». Теперь к этому вопросу подход иной. За последние годы требования к селекции значительно изменились. Только гарантированная прибавка урожая на 5–6 центнеров с 1 гектара (как минимум) сможет обеспечить будущее новому сорту пшеницы.

Однако продуктивность зависит от многих причин — от погоды в первую очередь. Например, перезимовка хлебных растений. От того, как озимые хлеба перенесут зиму, зависит, по существу, будущий урожай. И в этом вопросе есть много неясного, не до конца выясненного до сих пор.

Известны в практике случаи полного сохранения пшеничных посевов даже после того, как температура зимой доходила без малого до сорока градусов мороза, притом без снегового покрова. Но после внезапных оттепелей, а затем по возвращении холодов растения погибали от незначительных морозов. Это явление специалисты объясняют тем, что сорт во время зимней оттепели, обладая высокой чувствительностью к потеплению, вышел из состояния покоя и стал расти. Возвратятся морозы, пусть незначительные, и застигнут растения врасплох. Исследователи считают, что энергия роста в весенне-зимний и ранний весенний сроки должна быть сведена на нет. Отсюда правило: чем более морозостоек сорт, тем меньший прирост у него.

К сожалению, до сих пор на большой территории нашей страны наблюдаются случаи вымерзания озимых хлебов, что заставляет весной производить дополнительные затраты, подсевать озимые хлеба яровыми.

Павлу Пантелеймоновичу известно, что его сорта не отличаются повышенной зимостойкостью, он знает, как много внимания исследователи уделяли вопросу подготовки пшеничного растения к условиям зимовки, вопросу закалки и сколько еще здесь загадок. Большая заслуга в разработке этого вопроса принадлежит нашим советским ученым Максимову, Туманову, Васильеву. Книга Васильева была переведена на английский язык и издана в Англии.

Туманов, например, считает, что закалка состоит из двух процессов. Первая фаза закалки — растение в условиях задержанного роста накапливает сахара путем ассимиляции и снижает трату их на дыхание. Это накопление в растении ведет к повышению морозоустойчивости. Протекает она на свету при температуре минус 15— 0°. Туманов прав, утверждая, что эти температуры и являются благоприятными для закалки.

Вторую фазу он связывает с периодом действия температуры и света. Растение, пройдя первую фазу закалки, вторую проходит при более пониженных температурах, теперь около нуля. В этот период уменьшается содержание воды в растении, что также приводит к повышению концентрации клеточного сока.

Пониженное содержание воды в клетках растений считается одним из факторов морозостойкости.

Что ж, в результате исследований специалисты пришли к выводу, что зимостойкость более высокая у растений, содержащих меньше воды в своих клетках.

Но это только теория и один из признаков, по которому следует вести отбор для будущего сорта пшеницы…

По наблюдениям фенологов, последние дни мая в Краснодаре уже не принадлежат весне. И хотя они отмечены бывают последним пышным всплеском — цветением белой акации, это уже не новизна острых зеленых стрелок гиацинтов с нарциссами и тюльпанами, не легкость газовых косынок на плакучих ивах — в душном дурмане белой кашки чувствуется дыхание азиатской жары…

Цвела белая акация. Она разносила по городу пряный приторный запах. Множество фонарей освещало кинотеатр, и массивные круглые колонны его четко вырисовывались на фоне темной бахромы высоких деревьев. В кронах громко кричал сверчок, соревнуясь и забивая скрежет трамвайного вагона на повороте к виадуку. После духоты зрительного зала воздух показался особенно чистым и влажным. Такой бывает только ранним утром в далеком поле. На кончиках свисающих веток акации сверкали живые светлые капли. Просочившись под чугунное литье решеток водосточных ям, где-то внизу еще журчала последняя вода. Под ногами уже лежала успевшая съежиться и пожелтеть вчера еще медовая кашка. То тут, то там на глаза попадались яркие конфетные обертки, окурки, затоптанные коробки «Примы», бумажки от мороженого «Пломбир».

Остановка трамвая пестрела от черных зонтов и разодетой молодежи. Да, был то конец мая. Цвела тогда белая акация. В акациях громко кричал сверчок, соревнуясь и забивая скрежет вагонов на повороте к виадуку.

«Отцветет пшеница, и начнется лето», — подумалось ему, когда он вошел в трамвай. На табло стадиона светились цифры 0:0. За виадуком, на зеленых лужайках прогуливали овчарок, и боксеров, и собак всяческих иных пород.

Возле желтой пивной бочки роились неуемные любители. Громоздились в небо огни телевизионной вышки, повиснув там красными пятнами.

В который раз поймал он себя на мысли о хлебе и приказал себе думать о другом. Сразу же обступили его кадры фильма Кристиана Жака, который только что посмотрел. И сразу на него дохнуло смрадом и спесью нацизма, сытого, тупого и наглого.

— Я сказал — Сенека! — эти слова нацистского офицера, беспардонно ввалившегося на вечеринку французов, долго не шли из головы Павла Пантелеймоновича в тот вечер.

И когда он шел мимо памятника Победы, раскинувшего крылья солдатской накидки под двумя вековыми дубами, замершими в почетном карауле, на него, как и всегда в подобных случаях, нахлынула волна воспоминаний о сыне. То как сидел тот еще совсем маленьким у него на коленях — было это на берегу моря в Анапе — и просил еще и еще раз «покатать на лошадке», а то уже крепким, хорошо сложенным юношей, на вид чуть старше своего возраста. И как однажды его по бугорку снега разыскала мать, привезла домой на подводе, на которой ездила встречать детей из школы, и его долго растирали сухим жгучим снегом, потом надевали вязаные шерстяные носки и поили горячим чаем…

— Я сказал — Сенека! — И волчья морда нациста, отвратительно осклабившись, отлетела во тьму…

Он уснул наконец, подложив ладонь под левую щеку.

Дел все прибавлялось с годами. В их числе — дела депутатские. Немаловажное значение Павел Пантелеймонович придавал этой работе. Ведь это часть его гражданской совести — жить интересами и заботами людей, верящих ему, надеющихся на него, что он придет на помощь, не отмахнется, не отложит в долгий ящик. Никто не упрекнет его — вход к нему в кабинет всегда свободен. Никто и никогда не высиживает в его приемной часами — он знает цену времени и потому ценит его у других. Всякий, начиная от простого рабочего и вплоть до самых высокопоставленных, может входить к нему и являться попросту, без каких-либо церемоний. Слух о его доступности и душевной щедрости разнесся по кубанской земле, и вот уже к нему тянутся люди, совершенно не имеющие никакого отношения ни к институту, ни к нему самому. Иногда среди них оказывались те, кто оступился, свернул с правильной дороги — и им охотно подавал руку Лукьяненко, разумеется, строго взыскивая с них за содеянное.