Лукьяненко: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Немало времени пронеслось над безвестной некогда станицей Ивановской с тех пор, кар проследовал через нее гонимый Пушкин. Говорят, сосланный за участие в декабрьском восстании сначала в Сибирь, а потом на Кавказ знаменитый в свое время Александр Бестужев-Марлинский писал здесь «Амалат-Бека». В какой-то из казачьих хат квартировал поручик Тенгинского полка Лермонтов. И пушка екатерининской эпохи, установленная напротив Дворца культуры, больше напоминала потемневший от времени самовар, нежели грозное в свою пору оружие. Напрасно силился представить себе в этот миг Павел Пантелеймонович сокрытое от него время — карапуз, удачно оседлавший немое жерло, никак не хотел расслышать, о чем настойчиво просит его молоденькая мамаша.

Тут же, неподалеку, стоит и другой памятник. Скромный, поставленный сразу после войны гражданской, он оштукатурен, выбелен известкой. А тогда, в те первые годы, его венчала фигура рабочего и крестьянина. Он припомнил рассказ отца о том, как этот памятник открывали. Со временем сооружение обветшало, и фигуры были сняты для ремонта и увезены то ли в Славянскую, то ли в Краснодар. Слышал он, что идут хлопоты, чтоб в ближайшем будущем восстановить этот дорогой сердцу каждого станичника обелиск в первозданном виде. И память о Никифоре Донцове, о кузнеце Григории Примушко, жене его, схваченной по дороге на Славянскую в августе восемнадцатого года покровцами, о земляках, имена которых он медленно прочитывал, по-стариковски щурясь, — обо всем том бурном времени память эта постучалась в его сердце. Он отошел от братской могилы. Медленно ступая, успел отметить для себя, что на краю дороги, напротив обувного и хлебного магазинов, сиротливо стояла единственная подвода, а то все больше мотоциклы, мопеды, машины. Он не дошел до базарчика и свернул на улице Седина к дому, где жил теперь брат его Василий. Названа так она в память о борце за народное счастье, который жил здесь в начале века, затем переехал в Екатеринодар, перед революцией был редактором большевистской газеты «Прикубанская правда». Как и сыну его Глебу, не довелось Митрофану Карповичу дожить до народной победы. Оборвала ее белогвардейская пуля в восемнадцатом году…

Стояла глубокая осень. Но за голубым частоколом забора он сразу же увидел буйство георгинов, кустики японской вишни, рядки винограда, где висели нетронутые кисти, оставленные на случай его приезда. Сквозь листву он угадал несколько ульев и подумал: «Только сейчас, на пенсии, вспомнил Василий про занятие и увлечение отца и деда. Еще один пасечник в нашем роду!» К калитке спешила Анна Григорьевна, жена Василия.

Отшумели встреча и шутки, и позади шумное усаживание перед фотоаппаратом, разговор со старшим братом Петром. Оставил он теперь свою работу колхозного весовщика. На стене хаты прикрепят памятную дощечку с надписью, чтоб всякому любопытному прохожему довелось прочитать о том, что проживает здесь почетный колхозник. Оттрудился… Но все еще крепок и в силе, в своем, как говорят, уме…

Возвращались в Краснодар сразу же после обеда — надо было заглянуть в институт. На переднем сиденье рядом с шофером сидел учитель пения Иван Павлович Лявин. Судьба оказалась немилосердной к нему — с годами ослеп, и не узнать теперь того жизнерадостного, подвижного Ивана Павловича, который обучал их в реальном.

Сидящий рядом с ним односельчанин Г. Е. Сердюков мало-помалу разговорился и, пока ехали по прямой асфальтированной дороге на Краснодар, успел напомнить Павлу Пантелеймоновичу далекое время юности.

— Деникин приближался к Кубани, и дела белого воинства с каждым днем становились все хуже. Дезертирство началось повальное. Белые вот-вот собирались объявить мобилизацию и учащейся молодежи.

Я был постарше вас всех и знал, что меня могут призвать сразу же после летних каникул. Платон Николаевич говорил со мной об этом не раз, так как я был его помощником в классе — учился, как вы помните, неплохо, это мне давалось легко. Если б не Зедгинидзе, не знаю, смог бы я доучиться или бросил. Отец мой в Динской был драгалем[14], зарабатывал маловато, и мне приходилось туго. Да еще за квартиру платить надо. Вот мне и порекомендовал наш классный наставник двоих отстающих подтягивать, сынков торговца одного. Мне сначала непонятно было, как это можно за репетиции еще и деньги брать. Но Платон Николаевич строго мне приказал, чтоб плату назначил самую высокую, иначе отец их не посчитает репетитора солидным и знающим свое дело. Благодаря репетиторству я и смог доучиться в реальном…

За окном машины двигались и отлетали прочь перепаханные на зиму клетки полей, темно зеленела люцерна, нежились на недолгом солнышке озими. Давно миновали абрикосовую лесополосу. Перед машиной взлетали и застывали на месте в порыве налетевшего ветра похожие цветом на засохшие чернила грачи, на макушках самых высоких деревьев раскачивались белобокие сороки. Все это невольно отмечал зоркий глаз Павла Пантелеймоновича. А сосед той порой продолжал:

— Отец мой как чувствовал. Зачем, говорит, тебе самому ехать? Мы с матерью подвезем тебя до Ивановской. Ты пойди проведай, что там и как в станице, а мы подождем тебя здесь. Чтоб домой поехать спокойно.

Ну, добрались благополучно, остались на подводе отец с матерью ждать.

Нет, Павел Пантелеймонович, мне и до сих пор кажется, что у меня на роду было написано счастье. Только вхожу я в станицу, навстречу мне Зедгинидзе. Как он испугается! Потащил меня к забору и говорит: «Ну, где твоя голова? Да тебя уже ждут не дождутся со дня на день. Тебе надо явиться на призывной пункт».

Тут я назад, ходу из станицы. Прибегаю к отцу с матерью, а они только увидели меня, как заплачут, — запричитают оба в один голос.

Развернули подводу на Динскую. Там я побыл несколько дней, да кто-то донес, и меня записали вольноопределяющимся. Повезли в Армавир. Добрался туда, стал присматриваться. Узнал, что скоро пошлют нас под Царицын. Помнил все время наказ батьки — чуть что, бежать домой, а там найдется место на хуторах, пока красные придут. Уже все видели, что белым осталось жить недолго. Раздобыл я чистые бланки у адъютанта на увольнение, попал на вокзал. И тут началось. Куда подойти, с кем заговорить? Я в погонах вольноопределяющегося — с солдатами как будто не положено быть на одной ноге, а офицерам я тоже не пара. Поезда ждать надо было часа три, ну я и подсел все же к офицерам. Они в карты играли, не обратили на меня никакого внимания. Предложили чай, я отказался. Не знаю, как я дождался отправления на Екатеринодар, как вошел в купе. Ехал вместе с полковником. Он долго присматривался ко мне, потом стал вовсю костерить казаков за то, что они откололись от добровольцев, обещал перевешать всю раду. Объявили проверку документов, и я понял, что близко город и надо, пока не поздно, спрыгнуть с поезда. Так и сделал. Представляю, как бранился полковник, когда я так и не вернулся к нему в купе из туалета.

Страшно вспоминать про ту пору. Чего только мне не пришлось пережить тогда! И девушкой переодевался — стыдно говорить, и в этом наряде по старенькому мостику переходил на другой берег, и в погребе насиделся — всего пережил! Ох и время было — только вспомнить…

А под Новый год пришло письмо от Василия. Неугомонный характер у брата. Вот и теперь хлопочет, от имени всех выпускников реального училища надумал поздравить их любимца и первого наставника:

«Попалась приличная папка цвета бордо. С ней я пошел к граверу, и он мне к папке прикрепил металлическую планку, на которой выгравировал: «Платону Николаевичу Зедгинидзе в день 85-летия 25—2—66 года…»

Не знаю, как для тебя, но для меня и для всех, с кем я обменялся мнениями, встреча оказалась прямо-таки потрясающе-радостным событием. Она заинтересовала многих учителей и учеников бывшей нашей школы, которую мы посетили 10 октября вечером. Это было воскресенье, и все яке много учителей и учеников собралось в школе для встречи с нами.

В районной газете появилась заметка об этом событии «Через полвека», и даже краевое радио сообщило о состоявшейся нашей встрече…»

Есть на Кубани места, особенно дорогие для Павла Пантелеймоновича. К ним и отношение у него особое. Там, где в Кубань впадает Лаба, на плодородных черноземных угодьях раскинулись гектары колхоза, о котором и пойдет речь. Вернее, о бригадире колхозном Михаиле Клепикове. Человек это цельный, в этих местах и родился, идея и увлеченность у него одна — земля.

Не секрет, что Лукьяненко, как никто другой, умел продвигать свои сорта в жизнь. И в этом тоже был его немалый талант. Попробуйте уговорите хлеборобов, внушите им, что сорт ваш сулит им выгоды! Сомнительно очень, чтобы так вот взяли да и поверили на слово. Надо, мол, еще попробовать, как оно будет на практике, надо присмотреться к сорту, «обкатать» его в условиях производства. Отсюда и неспешность, и постороннему глазу кажущаяся нерасторопность. Но за всем этим кроется ответственность хозяина прежде всего. У него план, с него будут спрашивать, от него зависят судьбы людей. А рисковать судьбами — кто же это возьмется?

Но Павлу Пантелеймоновичу верили. Он кого угодно мог уговорить внедрять свои сорта, и от этого все были в выигрыше.

В его работе второстепенного, лишнего никогда не было. Все важно — и сорт вывести, и дать ему путевку в жизнь, и доказать его преимущество.

Вот почему он до последнего своего дня вникал во все мелочи сам. Ежедневно, приходя на работу, лично расставлял не только сотрудников лабораторий, но всех рядовых исполнителей на делянках в поле. И так день за днем, год за годом. Лично разъяснял, показывал и контролировал, перепроверял и сверял. Так проделывалась вся работа — от самых, казалось бы, мелочей до тончайших измерений и наблюдений. И все это не из желания «власть употребить», не из недоверия, а оттого, что ко всякой работе своей, к обязанностям приучен был с детства относиться честно, боковых ходов не искал, а упрямо шел своей трудной дорогой.

Если говорить о земле, то к ней отношение у Павла Пантелеймоновича было особое. Это была та «самая жгучая, самая кровная связь», говоря словами поэта, от предков в наследство доставшаяся связь с землей-кормилицей, матушкой нашей землей.

Разговор ученого с известным всей стране рационализатором, бригадиром комплексной бригады Усть-Лабинского колхоза, задавшимся на ту пору достичь трехсотпудового урожая, был неспешным, обстоятельным. Говорили о том, что волновало каждого из них. И не только их. Был 1965 год. Наше сельское хозяйство, освобождаясь от последствий субъективизма, волюнтаризма, начало перестраиваться на новый лад. Этому в решающей степени способствовал мартовский Пленум ЦК КПСС и его решения.

Лукьяненко интересовало, как относятся люди к Безо-стой-1. До него дошли слухи, что кое-кто даже у Клепикова сомневался в превосходных качествах ее, что она-де как таковая вовсе и не является «сильной» пшеницей и тому подобное. Клепиков и его бригада осуществляли на практике рекомендации ученого, и поэтому он дознавался, требуя прямого и честного ответа на свой вопрос. Немало наслышан он о том, что и почвы, мол, истощаются, и агротехника возделывания новых сортов несовершенна, да и сам сорт Безостая-1 не так уж и хорош. Но более всего интересовал Павла Пантелеймоновича вопрос о предшественниках, о том, после каких культур засевалась Безостая-1 и какие урожаи ока дает.

Клепиковская практика как нельзя лучше убеждала, и это еще и еще раз утвердило его во мнении, что не получить качественного зерна, особенно если имеешь дело с Безостой-1, когда будешь сеять ее после того, как возделывались либо кукуруза, либо подсолнечник, да и вообще пропашные предшественники. Дело можно поправить, если вносить в период колошения нужное количество азотных удобрений. Но лучший хлеб — по пару, по травам. Здесь Безостая-1 дает превосходное по качеству зерно.

И как было не восторгаться Павлу Пантелеймоновичу, как не потеплеть глазам его, слушая рассказ Михаила Клепикова — и потому еще, что был тот ровесником погибшего сына его Гены, но главное — видел Лукьяненко, что судьба сорта попала в руки крепкие и надежные. Такому можно всегда верить, не подведет.

Михаил же Клепиков запомнил навсегда и для себя отметил то особенное, бережное отношение к земле, которое как нельзя лучше характеризует внимание заботливого хозяина ко всякому живому существу. Шел разговор об урожае. Клепиков замахивался на неслыханное — наметили его хлопцы по триста пудов взять с гектара, то есть по пятьдесят центнеров.

[14] Ломовой извозчик (местн.).