Лукьяненко: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А сколько риса получили?

— Вот это. — И агроном собирается поднести Лебедеву жалкий снопик, с трудом составленный из десятка метелок, не более.

В этот миг помощник атамана изо всей силы перетягивает неудачливого испытателя палкой по плечу так, что бедняга от неожиданности орет не своим голосом и бросается к двери. Переполошенные дневальные, ничего еще толком не уразумев, надавали ему тумаков, решив, что посетитель угрожал безопасности их начальника.

— Будете знать в другой раз, сукины дети, как деньги казенные переводить, — несется вслед агроному негодующий крик.

Лукьяненко, разумеется, не раз слышал об этой истории, и хотя, конечно, не мог одобрить такого рода расправу, но для себя он сделал навсегда определенный вывод. Всякая работа в области селекции, как и во всем опытном деле, должна основываться на здравом практическом смысле. Не дело селекционера заниматься экспериментами, носящими отвлеченный, откровенно теоретический характер. От результатов его работы, то есть от созданного им сорта, зависит во многом благосостояние рядового колхозника, колхоза или совхоза, государства в целом. Да и в международной политике хлеб играет порой немаловажную роль. Так что и в этом отношении Павлу Пантелеймоновичу была понятна вся мера ответственности, которая ложится на его плечи во всякой работе по выведению новых сортов пшеницы. Это чувство хозяйского отношения ко всему, что его окружает, стремление всегда и везде выделить из многого то единственное, что составляет стержень, то есть то, ради чего ведется вся работа — ради извлечения пользы в первую очередь, — оно было заложено в нем самой природой труженика-крестьянина. Это отмечали все, кто встречался с ним или близко знал. И цепкость взгляда, и удивительную сметливость, исключительную добросовестность — все это соединил он в себе во имя все той же задачи, отбрасывая все, что несущественно, то, без чего можно обойтись. Потому что, если бы он не отсекал и не отбрасывал все, что мешало ему углубляться в суть работы, он бы так и не смог добиться столь удивительных результатов. Абсолютно никаких.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

Глава первая

В 1959 году на Кубани районируется Безостая-1. В. С. Пустовойт также порадовал непревзойденным сортом подсолнечника. Начальник инспектуры края по сортоиспытаниям В. В. Усенко чутьем профессионала уловил, сколь невиданная будущность ждет творения обоих селекционеров. В отличие от сдержанных в общем-то оценок и слов одобрения в адрес селекционеров на одном из краевых совещаний работников сельского хозяйства его смелость несколько смущала. Он заявил в своем выступлении, что все присутствующие в зале имеют счастье слышать о рождении двух шедевров, возможно и с мировым значением. На что Василий Степанович, вообще отличавшийся известным пунктуализмом и сдержанностью, когда докладчик занимал место рядом с ним, поморщился и сделал замечание. Какой, мол, еще шедевр, пусть покажет себя подсолнечник на практике, год-другой надо присмотреться.

Такая же примерно картина была и в Москве, когда Усенко докладывал присутствующим о том, что Безостая-1 представляет собой явление еще невиданное. Она способна давать, как показали испытания, на 15 центнеров с гектара больше по сравнению с Новоукраинкой-83. Председательствующий от удивления прервал выступление оратора и попросил повторить цифру. «Мы знаем, — сказал он, — что новые сорта способны дать на четыре-пять, ну на шесть центнеров с гектара больше стандарта. Но чтобы такое — на целых пятнадцать — не случалось этого, да и не может быть».

— На Кубани работают серьезные товарищи. И мы привыкли им верить. А вот то, что сейчас нам здесь рассказали, это оговорка или как понимать, товарищ Усенко? — спросил он под конец.

Пришлось еще раз отчетливо произнести цифру за цифрой. Последние слова заглушила бурная овация.

Павлом Пантелеймоновичем сорт этот создавался не один год и даже не десяток лет. Работы начались еще с 1935 года с Полиной Александровной, когда скрестили Канред-Фулькастер с Клейн-33. Уже родословная каждого из этих двух сортов не проста. Особенно сложна генеалогия аргентинского сорта Клейн-33. Он был получен от скрещивания аргентинского сорта Венцедор с итальянским Ардито. Сорт Ардито, в то время всемирно известный как высокоурожайный, отличался ранним созреванием и имел короткую соломину. Ардито был выведен Стрампелли путем скрещивания Ибридо-21 с отличающимся низкорослостью японским сортом Якомути, устойчивым к полеганию.

Аргентинский Венцедор произошел от скрещивания испанских сортов Рекорд и Барлета. Полученный гибрид отличался устойчивостью к ржавчине.

Итак, выведенный от скрещивания Канред-Фулькастера с Клейном-33 в 1944 году новый сорт Скороспелка-2 в том же году включается в скрещивание с сортом Лютесценс-17, выведенным на Верхнячской опытной станции. Шла кропотливая многолетняя работа по отбору нужных форм, по закреплению их за потомством. К сожалению, Полина Александровна вынуждена была расстаться с любимой работой в 1952 году. Здоровье не позволило ей продолжать начатое ими много лет назад дело. Но уже через год после ее ухода, в 1953 году, выведен сорт Безостая-4, на создание которого ушло у них немало времени и сил. Он успешно прошел государственные испытания и районируется в 1955 году. На кубанские поля готовилась шагнуть низкорослая, устойчивая к полеганию пшеница. Испытания на Краснодарской селекционной станции в те годы показали, что Безостая-4 имеет высоту стебля в среднем на 25 сантиметров ниже по сравнению с Новоукраинкой-84. Высота соломины достигала 100— НО сантиметров. Отличаясь значительно меньшей полегаемостью по сравнению с Новоукраинкой, сорт в среднем за четыре года (1952–1955) дал превышение по урожаю от 1,3 до 7,7 центнера с гектара. На Лабинском сортоучастке в отдельные годы Безостая-4 давала до 60,2 центнера с гектара (1952). Практика показала, что даже при урожае с гектара более 40 центнеров не наблюдалось полегания. Эта пшеница особенно хорошо проявила свои качества в увлажненных районах Краснодарского края. Не без гордости отмечал Павел Пантелеймонович, что «наряду с высокой урожайностью Безостая-4 отличается высокими физическими и мукомольно-пекарными качествами зерна и относится к сортам сильных пшениц».

В 1957 году, когда Безостая-4 уже занимала в крае 323 тысячи гектаров, в испытаниях находился новый, великолепно зарекомендовавший себя сорт. Он был значительно улучшен в результате широких индивидуальных отборов и отличался от исходного Безостая-4 не только по урожайности, но и, что самое важное, по пластичности. В первоначальных испытаниях этот сорт именовался как Безостая-4/1. В дальнейшем он стал известен как Безостая-1. Предвидя будущее этого сорта, Лукьяненко писал в 1958 году, за год до районирования его: «…эта линия может стать основным сортом озимой пшеницы в Краснодарском крае». Время внесло свои коррективы в отношении этого прогноза — Безостая-1 распространилась не только по Краснодарскому краю, но и во многих странах мира, заняв площади, в общей сумме превышающие 13 миллионов гектаров. К тому же, по мысли венгерского ученого Шандора Райки, мало кто может обойтись при работе по скрещиванию пшениц без привлечения Безостой-1.

Характеризуя особенности физиологии нового сорта, Павел Пантелеймонович писал в № 1 журнала «Селекция и семеноводство» за 1961 год: «Безостая-1 относится к мягким пшеницам разновидности Лютесценс лесостепного экологического типа. Растения низкорослые с прочной, стойкой к полеганию соломиной и цилиндрическим колосом; широкие недлинные в начале вегетации светло-зеленые листья после выхода растений в трубку, так же как и стебли, покрываются очень интенсивным восковым налетом и приобретают оригинальную голубовато-белую окраску. Форма куста растений прямостоячая, кустистость общая и продуктивность высокая, урожай формируется в основном за счет довольно продуктивного колоса главного стебля».

Лукьяненко придерживался мнения, что продуктивность сорта можно определить наиболее верно, если учитывать число зерен с каждого колоса. Это его положение, которое он предлагал как критерий оценки на продуктивность, подтвердилось и на Безостой-1. Если прежние его сорта имели вес зерна с одного колоса такой: Новоукраинка-84 — 0,75 грамма, Скороспелка-3б — 0,79 грамма, Безостая-4 — 1,04 грамма, то у Безостой-1 он равнялся уже 1,12 грамма. Зерна Безостой-1 отличались тяжеловесностью, число их в колосе было значительно большим, чем у других сортов.

Сорт средне зимостойкий, поспевал на один-три дня раньше Новоукраинки-84. Проявил устойчивость в испытаниях к засушливым условиям. Если Скороспелка-3б практически никогда не поражалась бурой ржавчиной, то в этом отношении Безостая-1 несколько уступает ей.

В Безостой-1 Лукьяненко воплотил давнюю свою мечту — он добился того, чтобы как можно более благоприятным стало отношение зерна к соломе. Выход зерна по отношению к соломе стал достигать 40 процентов!

А сколько слов восторга было сказано в адрес Безостой-1, когда имели в виду ее чисто внешнее несходство с пшеницами, возделываемыми до нее?! Когда наблюдали поле, готовое к уборке, то удивлению не было предела. Если старые сорта наливались, клонились к земле под тяжестью колосьев, то Безостая-1, имея колос, больший по весу, стояла как щетка с жесткими негнущимися щетинками. И ни ветер, ни дождь не могут положить такие хлеба. Короткий и прочный стебель удерживает тяжелый колос.

Сорт отвечает требованиям механизированной уборки, оттого что зерно его «прочно закреплено в цветочных пленках и слабо осыпается», писал Павел Пантелеймонович.

Безостая-1 была первым в советской селекции сортом интенсивного типа. Уже к 1961 году передовые хозяйства Краснодарского края стали получать на полях, засеянных Безостой-1, урожаи в полтора-два раза выше, чем с полей, на которых возделывались прежде районированные сорта.

Да, Безостая-1… Сколько бы ни говорили об этом сорте, каких бы слов восторга и похвал ни написали, тем не менее вряд ли кто возьмется выразить истинное его значение одним точным словом. «Замечательный», «чудесный», «изумительный», «непревзойденный» — эти и другие эпитеты верны и приложимы к нему, но даже все вместе взятые они не до конца, не совсем исчерпывающе его характеризуют.

Вечером 20 февраля 1964 года в обычный для него поздний час, как всегда просидев после ужина за письменным столом, — на сей раз Лукьяненко просматривал дневную корреспонденцию, затем вдыхал терпкий, как он ощущал сам, густой аромат любимой бунинской прозы. Наконец, отложив все это в сторону, принялся за то, что было главным на сегодня, к чему готовился уже не один день. Достал из ящичка стола несколько листов чистой бумаги, долго подбирал авторучку. И вот принялся составлять текст. В своей жизни ему пришлось исписать немало бумаги, целые горы, а вот такого не доводилось еще. Да и удастся ли выразить словом то, что творится в его душе?

После нескольких, отвергаемых один за другим вариантов только далеко за полночь лег перед ним лист бумаги с текстом, который и будет отправлен утром в Москву. Еще и еще раз он пробежал глазами написанное и наконец остался доволен. Удалось-таки в немногих словах выразить то, что так теснило грудь, о чем хотелось сказать: «Приношу глубокую благодарность Центральному Комитету за оказанное мне доверие и прием меня в ряды КПСС без прохождения кандидатского стажа. Состоять членом великой Ленинской партии считаю для себя самой высокой честью.

Я постараюсь своим трудом оправдать оказанное мне доверие и буду счастлив отдать все свои силы делу партии, борьбе за победу коммунизма в нашей стране».

Давно пропели первые петухи в соседних дворах, стихла улица Октябрьская. За темными окнами стояла февральская ночь. На душе у него было светло. Вспомнилось разное — далекое и близкое. Как он был реалистом, и часто их с Василием по распутице подвозил старший брат Николай. Взобравшись на коня, усаживал заботливо одного впереди, другого сзади, и так добирались до училища. Кем стал бы брат, не умри он в тяжелом тридцать третьем? Колхозный бригадир, которого до сих пор поминают добрым словом станичные старожилы… Затем — Красная Армия, и помнит он себя переписчиком полковых бумаг, потом студенческая пора — лекции Пустовойта и Богдана, Захарова, Малигонова. Вспомнил Чечню и то, как он читал там первый раз «Казаков» и не мог поверить, что все люди, о которых писал Толстой, жили когда-то совсем рядом с Атагами — и Марьяна, и дедушка Брошка, и отважный Лукашка, и горцы — отчаянные джигиты… Под конец — страшная година войны и надежда — сын Гена, едва ступивший на порог юности…

Не было, казалось, в его жизни крутых поворотов, зигзагов, один день похож на другой, но многое промелькнуло перед ним тогда, самое важное же пришло под конец: дело его жизни, его труд не прошли даром, бесследно — все, что он делал, оказалось так нужным людям, нужным Родине, и он счастлив от такой судьбы. Потому что нет большего счастья человеку, чем стать полезным, нужным своему Отечеству. Тем более удастся если кому приумножить славу и богатство его. Испокон веку прочна этим и во все времена стоять потому будет держава наша!

Среди бумаг, лежащих в ящике его стола, Павел Пантелеймонович отвел небольшое место стопочке поздравлений. Эти несколько телеграмм, открыток и писем были дороги ему, так как напоминали о незабываемых событиях в его личной жизни.

Писали из Измаила: