— Что? — спросил Эгг.
— Прекрати вставать на цыпочки! — сказала Фрэнни.
— Это мои цыпочки! — возразил Эгг.
— Может быть, я умираю, — сказала Лилли, и всех, особенно мать, от этого заявления передернуло.
— Ты не умираешь, — строго сказал отец.
— Уж если кто и умирает, так это Фрэнк, — сказала Фрэнни.
— Нет, — возразил Фрэнк, — я уже умер. А живые наскучили мне до смерти.
— Прекратите, — сказала мать.
Я пошел заниматься гантелями в комнату Айовы Боба. Каждый раз, когда блины соскальзывали со штанги, один из них катился по полу и ударялся о дверь чулана, которая открывалась, и оттуда что-нибудь выпадало. Чулан тренера Боба был ужасен: он просто швырял туда что попало. И в одно прекрасное утро, когда Айова Боб сбросил несколько блинов и один из них покатился к чулану, оттуда вывалился медведь Эгга. На медведе были моя беговая шапочка, Фрэннин свитер и мамины чулки.
— Эгг! — закричал я.
— Что? — закричал в ответ Эгг.
— Я нашел твоего чертова мишку! — закричал я.
— Это мой мишка! — завопил в ответ Эгг.
— Господи Исусе, — сказал отец.
И Эгг снова пошел к доктору Блейзу проверять свои уши, а Лилли пошла к доктору Блейзу снова проверять свой рост.
— Если она не выросла за два года, — сказала Фрэнни, — сомневаюсь, что она выросла за последние два дня.
Но Лилли надо было сделать какие-то анализы, и старый доктор Блейз, очевидно, пытался сообразить, какие именно.
— Ты просто недостаточно ешь, Лилли, — сказал я. — Не беспокойся, просто попробуй есть больше.
— Я не люблю есть, — сказала Лилли.
И не было дождя, ни капельки! Или когда шел дождь, то это всегда было днем или вечером, когда я сидел за «Алгеброй, часть вторая», за «Историей Тюдоровской Англии» или за «Началами латыни», и я в отчаянии слушал шум дождя. Или я лежал в постели, и было темно, темно в моей комнате, темно во всем отеле «Нью-Гэмпшир» и во всем Элиот-парке, а я слушал, как дождь шел и шел, и думал: «Завтра!» Но наутро дождь превращался в снег или просто моросил или было сухо и ветрено, и я отправлялся на пробежку в Элиот-парк — а мимо проходил Фрэнк, спеша в биолабораторию.
— Чокнутый, чокнутый, чокнутый, — ворчал он.
— Кто чокнутый? — спрашивал я.
— Ты чокнутый, — говорил он. — И Фрэнни всегда чокнутая. Эгг глухой, а Лилли урод, — говорил Фрэнк.
— А ты нормальный, Фрэнк? — спрашивал я его, продолжая бежать на месте.
— По крайней мере, я не играю со своим телом, словно это резиновая лента, — сказал Фрэнк.
Я знал, конечно, что Фрэнк играет со своим телом, очень много играет, но отец в одной из доверительных бесед, когда мы говорили о мальчиках и девочках, убедил меня, что мастурбируют все (и должны, время от времени), так что я решил быть с Фрэнком помягче и не дразнить его из-за этих его увлечений.
— Как там дела с чучелом, Фрэнк? — спросил я, и он моментально посерьезнел.
— Ну, — сказал он, — возникло несколько проблем. Например, очень важна поза. Я все еще не решил, какая поза будет лучшей, — сказал он. — С набивкой, собственно, уже все, но вот поза меня очень беспокоит.
— Поза? — удивился я, стараясь представить обычные для Грустеца позы, — кажется, он все время спал и пердел, делая это в самых произвольных позах.
— Видишь ли, — объяснял Фрэнк, — в таксидермии есть определенные классические позы.