И я не ответила.
Когда он попытался объяснить, я сказала, что не хочу иметь с ним ничего общего.
Я не думала, что он так просто уйдет. Даже после всего я думала, что смогу разыскать его. Я написала его маме по электронной почте, она понятия не имела, где он, она сказала, что он путешествует. Я написал ему сотню электронных писем, на которые у меня никогда не хватило смелости отправить, рассказывая ему о своих чувствах к нему, о том, что я тоже его люблю. Ужасная правда в том, что я большая трусиха, чтобы говорить о своих чувствах.
Первые несколько месяцев после его ухода я ожидала, что он просто войдет внутрь галереи с этой глупой ухмылкой на лице. Но этого не произошло.
Я бы солгала, если бы сказала, что не думала о нем все время. Но, как оказалось, жизнь на самом деле не сказка, как бы мне ни хотелось в это верить.
Думаю, если бы он был здесь, он бы мной гордился.
Но его здесь нет. Как и моего отца. Однако здесь мои школьные друзья, и приобретенный за год работы. Стоя здесь, в окружении своих рисунков, я почти уверена, что это лучшее, что может быть для меня сейчас. Я в восторге, даже если часть меня знает, что чего-то не хватает.
Журналист небольшой газеты, посвященной искусству, хочет взять у меня интервью. Он спрашивает о вдохновении для выставки. Я не вру, но и не говорю всю правду.
— Это было вдохновлено моим другом, — говорю я. Я просто не уточняю какого именно друга.
— Это интересный выбор названия — «Придурок», — говорит он, — Это точно друг?
— Это просто друг, — повторяю я.
— Я не уверен, что это так, — голос обрушивается на меня, как тонна кирпичей. Его голос. Как какой-то призрак из моего прошлого. Я резко оборачиваюсь в направлении звука.
Громов, во плоти.
Он изменился. Его волосы стали длиннее, неряшливее, более неопрятными, взлохмаченными, как будто он только что встал с постели. Но в сексуальной форме. И он в деловом костюме с галстуком.
— Ты, — говорю я. Это единственное слово, которое я могу выговорить. Вот что я говорю человеку, которого люблю, после года, когда его не видела. Это то, что я говорю человеку, который смотрит на меня в реальной жизни, а не с моих рисунков.
— Придурок, — говорит он, многозначительно глядя на меня. Он не может не узнать наброски, ни на одном не видно его лица, но он знает, что это он.
— Это название выставки, — вмешивается жирналист, его голос звучит более гнусаво, чем казалось раньше.
Я оборачиваюсь, бросая на него взгляд, — Дайте нам минутку, пожалуйста. Я не смотрю, ушел ли он, прежде чем снова поворачиваюсь к Громову.
— Пиздец, — говорю я.
— Холодная сучка, — говорит он. Это и есть весь Громов, которого я любила. Громов, которого я до сих пор люблю. Ухмылка медленно расползается по его лицу, та самая улыбка, которая раньше заставляла мое сердце биться чаще.
Я ухмыляюсь, — Мудак.
— Принцесса.
Я знаю, что должна ему сказать. Логическая часть меня говорит: нет, прошел год, у него есть девушка или он спит со семи подряд.
К черту логическую часть меня.
Это часть меня, которая никогда ничего не принимала на веру. Это часть меня, которая всегда избегала рискованных действий. Это часть меня, которая всегда была послушной. Я больше не та девушка.
— Я чертовски люблю тебя, — говорю я. Я жду, пока время замедлится, а он смотрит на меня. Я не могу прочитать выражение его лица.
— Ну, очевидно, — говорит он, кивая на стены, — Я имею в виду, ты фактически создала чертов храм в мою честь.
— Приятно видеть, что ты все еще придурок, — говорю я, — По крайней мере, я точно назвала выставку.
Громов улыбается. Он скользит рукой по моей талии и крепко прижимая к себе. Мое сердце замирает, когда он смотрит на меня сверху вниз, — Я тоже чертовски люблю тебя, принцесса.