Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Зиночка, мне как всегда, без сахара…

– Маленький двойной, Зиночка, пожалуйста.

Моя очередь. Я – крупная, сильная, некрасивая, выше многих ростом и шире в плечах. Абсолютно не утонченная.

– И компот… – говорю я. Смотрят через плечо.

Чувствовала себя удивительно неизящной, но пить для престижа откровенную гадость и тратить на нее деньги отказывалась наотрез. Характер.

– Что ты сама помнишь про этого Кешку? Как вы с Антониной его приручали? Что он делал потом? Он рассказывал тебе о себе, когда ты его встретила здесь, в городе, возила в лес? Может быть, говорил о себе с кем-нибудь из твоих школьников? С Антониной?

– Ты должна помнить, Кешка вообще-то молчалив, стесняется своей неполноценной, неправильной речи. Впрочем, про Антонину он спросил меня в первую же встречу. Как ни крути, но вообще-то именно ей Кешка обязан своим вторым рождением. Он не боялся ее и на станции она часами о чем-то беседовала с ним, рассказывала, учила его говорить. Благодаря ей в нем снова проснулось что-то человеческое. Не удивительно, что он все время помнил о ней. Но в городе у них что-то не сложилось. Они виделись несколько раз, но, насколько я сумела понять, почти не разговаривали. Подростки…

Мне он тоже кое-что рассказывал, но довольно странные вещи. Как-то, мне показалось, в его рассказах внешние события мешались с внутренними. Слушая его, я не всегда могла отличить, где реальность, где выдумки, или, скорее, работа подсознания, но… Но прогресс у него колоссальный. Причем, похоже, в речи даже меньше, чем в мышлении в целом. Многое он, конечно, вспомнил, но все равно… Мне показалось, что он даже научился читать…

– Я думаю, нам с тобой следует попробовать в этом разобраться… Слишком уж дикая какая-то история получается, – задумчиво говорит Ленка, щурит глаза и закуривает тонкую папироску. Дым вьется нежной спиралькой. Даже ментовка и Демократ ничего не сумели сделать с Ленкиной утонченностью. Что есть, то есть. Я ей завидую.

– Попробуй теперь рассказать мне, – просит Ленка. – Как помнишь, как он говорил, не отделяя внешнее от внутреннего. Пусть это будут просто обрывки. Ты – очень талантливый рассказчик, медиатор. Я попытаюсь через тебя увидеть его глазами. А потом мы вместе попытаемся отыскать самого Кешку.

– С помощью ментовской интуиции?

– Да пошла ты, подруга… Рассказывай!

Глава 8. Побег

(Кешка, 1993 г)

Даже если бы в его распоряжении были слова, все равно невозможно было бы описать ими ЭТО. Но слов не было. Был жар, живущий в середине груди, чуть повыше острой, нависающей над впалым животом косточки. И было еще что-то, скручивающее кишки в тугой, пульсирующий узел. И были сны, в которых происходило, жило и говорило то, чего он не помнил наяву.

Очень трудно решить что-нибудь, когда сам процесс принятия решения тебе неизвестен и непознан тобой. Очень трудно заставить себя усидеть на месте, когда все внутри рвется куда-то бежать, нестись, сломя голову, чтобы ветер обдувал разгоряченное внутренним огнем тело, чтобы, отшатнувшись в испуге, убегали назад деревья и скалы, чтобы что-то менялось вокруг…

Бежать… Это он понял, сумел ухватить бешеным напряжением всех своих умственных сил и вычленил из слепой круговерти чувств, которая сводила его с ума, делала больным и слабым.

Не раз в сумерках он приплывал к острову, почти никогда не пользуясь лодкой и остужая в льдистой осенней воде разгоряченное тело. Поднимался от причала по узкой, крутой тропе, усыпанной опилками, на что-то надеясь, окидывал цепким взглядом покинутый деревянный дом. Все было на месте и ничего не менялось с того хмурого, туманного утра, когда «Нектохета», натужно пыхтя, увезла в Чупу биологов вместе с их скарбом. Опрокинутое продырявленное ведро, забытый на веревке зеленый шерстяной носок, консервная банка с окурками у крыльца, розовый обмылок в выдолбленной колоде под умывальником…

Он опускался на четвереньки и нюхал крыльцо и порог, стараясь уловить знакомые запахи. Осенние дожди смыли их и ничего не осталось. Может быть, острый нюх Друга и сумел бы уловить что-нибудь, но люди – чужие и враждебные для Друга существа и он никогда не появляется на обжитых ими островах.

А кто люди для него – Кешки? Кто он? Человек? Но тогда почему живет отдельно от всех? Что произошло там, в темной глубине полустертых мыслей и воспоминаний?

Несчетное количество раз Кешка, просыпаясь, обхватывал голову руками, стараясь удержать разбегающиеся, как мыши из потревоженного стога, сны. Но сны все равно исчезали, оставляя лишь тоскливое, граничное недоумение. Что-то есть, было. И это что-то спрятано внутри Кешки, живет в нем и приходит по ночам. Но как его поймать? Какие силки можно поставить внутри собственной головы?

Сквозь щель неплотно задвинутой двери вагона можно было смотреть. Дома сейчас ночи еще совсем светлые; тут – не так. Густо-фиолетовое небо казалось темнее из-за дорожных огней, которых становилось все больше. Высокие и низенькие, они медленно уплывали назад. Высокие венчики долгоногих сочились ярким светом, иногда – уютным и желтым, иногда – холодным, мертвенно-голубым. Где-то под колесами всполохами возникали низенькие синие фонарики и быстро исчезали из поля зрения. Высокие издали походили на чудные цветы с длинными толстыми стеблями, низенькие казались цветами на воде, теми, что быстро уплывают, вкрадчиво прошелестев по борту лодки.

Поезд снова дернулся и медленно, натужно потащился вперед. Кешка во все глаза смотрел на меняющийся за дверью мир. Мимо проплывали невероятно огромные темные сараи, а множество рельсов, сходящихся и расходящихся, напоминали блестящие ручейки густой соленой воды, текущие во время отлива из запутанных черно-зеленых мотков водорослей. Гигантские мотки водорослей были впереди, в их недрах горели, мерцая, разноцветные светляки.

Потом само небо стало угольно-черным, чужим. На нем красовалась чужая, круглая, розовато-желтая луна. Замаслившийся бурьян, столбы, штабеля и заборы отбрасывали причудливые перекрещивающиеся тени. Неясный гул, который чуткое Кешкино ухо уже некоторое время улавливало сквозь грохот колес, стал распадаться на металлические скрежещущие звуки и резкие выкрики.

Вагон сильно тряхнуло, и он встал. Кешка сидел на корточках в наступившей тишине и прислушивался к далекому прибою города. Яркий свет луны плотной полосой прочертил металлическую пыль у его ног.

Кешка хотел есть. Дома он оставался голодным по нескольку дней, но тогда обильные трапезы обычно предшествовали и чаще всего следовали за вынужденной голодовкой. А теперь он почти четыре дня питался одними черствыми лепешками и здорово проголодался. Постоянное напряжение еще больше растравляло в животе тупую, сосущую, голодную боль.

Чуть пригнувшись, Кешка помедлил у вагона, решаясь. Сортировочная станция ночью безлюдна, но огромное существо города невдалеке глухо ворчало и ворочалось сбоку на бок.

И Кешка направился прямо к нему в логово.

Дыхание города опаляло ночное небо, его багряные отблески то притухали, то снова разгорались. Голод становился все сильнее и постепенно заглушал осторожность, тем более, что разлив рельс оставался пустынным.

Кешка перестал скрываться и перешел на ровный бег, далеко обойдя прозрачный, ярко освещенный кузовок станции, остро пахнувший людьми. В нем никого не было, но от него веяло опасностью. До города оставалось еще несколько километров.

Вдоль крашеного забора выстроились в ряд большие рундуки со стеклянными спереди стенками. Многие из них были темными, но в нескольких горел свет, а в одном Кешка сразу увидел за стеклом буханки хлеба и пироги.