Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Из 16 тысяч воинов Красной армии, принимавших непосредственное участие в обороне Могилева, к 26 июля, дню прорыва из окружения, в строю оставалось несколько тысяч. Большая часть их погибла при прорыве или чуть позже попала в плен. На соединение с Красной Армией вышли всего несколько сотен бойцов и командиров, в основном из состава 747-го и сводного полков. А большинство так и осталось лежать в безымянных могилах на могилевской земле. Честь им и слава. И вечная память!

Глава 10

(Кешка, 1993 год)

После смерти Блина Кешка в подвал не возвращался. Наоборот, даже квартал тот обходил стороной, как обходят звери место разоренного логова.

Голодал, холодал. Ни то, ни другое не было ему особенно в тягость – привык. Страшило другое – одиночество. Чудно, если подумать: в лесу, в море Кешка себя одиноким не чувствовал, а в Городе, где от людей не протолкнуться, и уж во всяком случае никуда не деться от их душного, нечистого запаха, – одиночество.

Разом позабыв блиновскую науку, ночевал в парках, садах, на деревьях в развилке – безопасно, в кучах опавших листьев – тепло и вкусно пахнет ушедшим, нещедрым летом. На одной из помоек раздобыл замасленную и тяжелую, но очень теплую куртку. Два дня боролся с отвращением, а потом привык к чужому затхлому запаху, который исходил от куртки, перестал замечать его. Тепло дороже.

Холодно в Городе. От каменных стен, от мостовых, от железных столбов и движущихся железных коробок веет морозом, опасностью, нежитью. И люди по большинству какие-то не совсем живые, замороженные. Смотрят, а не видят, слушают, а не слышат, идут куда-то, словно муравьи по своим тропинкам, а встань на дороге, обойдут не глядя, глаза не подняв. Только маленькие – другие. Тычут пальчиками, глазенками зыркают, лепечут чего-то… Ну, да они сами не ходят. Их взрослые за руку волокут, не дают с тропинки сойти. Другая жизнь. Непонятная. Опасная.

И еще есть момент. Может, самый страшный. Его Кешка просек не сразу, а у Блина спросить не успел. Город – он нигде не кончается. Как-то раз всю ночь Кешка шел, а потом и бежал по безлюдным улицам, ориентируясь по Звезде, чтоб не сбиться с направления, и везде видел только каменные громады, встающие на его пути одна за одной. И переплетенье железных веревок между ними. Скалы, источенные ветром и временем, неправдоподобно похожие одна на другую, заселенные городскими людьми-муравьями. Когда небо по левую руку зарозовело полосатым морозным рассветом, Кешка не выдержал, сдался, повернул назад, понесся изо всех сил, торопясь до света покинуть незнакомые места. Когда оказался среди знакомых улиц-ущелий, присел в закутке, отдышался, сделал вывод: выйти из Города нельзя. Одна мысль удержала от тоскливого безнадежного воя: выйти нельзя, но можно уехать на большой железной коробке-поезде, которая быстро бегает по железным полоскам-рельсам. Где в случае чего отыскать поезд, Кешка знал. Это утешало, да что там – спасало от отчаяния.

И еще одна догадка. Не страшная, забавная, даже в чем-то согревающая озябшую кешкину душу. Город, как и прошлый кешкин мир, стоял на островах. Островов было много, и все они были плотно упакованы в каменную одежку. Протоки между ними были узкими, грязными и совсем неглубокими, как определил Кешка наметанным глазом. Между собой острова соединялись… мостами – с трудом вспомнил слово, слышанное от Блина, но так и не наполненное при его жизни содержанием. Сперва Кешка боялся идти по мосту, хотя и хотелось перебраться на тот берег, взглянуть – что там. Хотел даже отойти от тропы, броситься в воду, переплыть. Так казалось безопасней. Потом перерешил – вон все люди идут, и никто не боится. Чего же ему-то? Двинулся крадучись, держась по краю, в случае чего – перемахнуть через огородку и в воду. Вода – черная, грязная и холодная, но своя, понятная – не выдаст, укроет. Но ничего не происходило, мост стоял крепко, никто не обращал на Кешку никакого внимания, и он осмелел: пошел вдоль протоки, переходя с берега на берег по каждому встреченному мосту, а на третьем или четвертом по счету даже остановился, перегнулся через оградку и плюнул вниз, стараясь попасть в медленно плывущую пузатую оранжевую банку. Не попал, но сам собой загордился. Экий я смелый. Но тут протока влилась в другую, не в пример шире и просторней. Посреди ее даже какие-то барашки под порывистым осенним ветром кучерявились. Кешка даже вздохнул легко, полной грудью, как в путанице улиц-ущелий не дышалось, и запах какой-то отдаленно знакомый почудился – морским простором откуда-то повеяло. И тут увидел – над всем этим водным богатством повисли – ну конечно, тоже мосты, но какие… Огромные железные чудовища на кривых хищных лапах, и брюхи их отражаются в быстро текущей воде (прилив, что ли? – мимоходом подумал Кешка). Нет, на эти не полезу – быстро решил он. – Или полезу, но потом, – смягчил тутже, оставил путь для продолжения исследований. – На сегодня хватит. По берегу узкой протоки нырнул обратно, почувствовал дрожь от только что увиденного. Огляделся в поисках убежища, и сразу же увидел направо через протоку шикарный лес без подлеска, с огромными черными деревьями, которые с достоинством кутались в лохмотья летнего наряда. Прикинул, как удобнее попасть в лес. Мост есть, но уже за лесом, и там – ограда и люди. Ограда – это от «оградить». Коз и овец здесь нет, как нет и огородов. Значит, оградить от него, от Кешки.

– Шалишь! – усмехнулся Кешка, привычным движением скатал куртку и ботинки в тугой узел, пристроил на голове, подвязал тесемку и неслышно сполз в воду. Плыть почти не пришлось, хотя дно оставляло желать много лучшего, и если бы не привычка ощупывать поверхность ступней, Кешка сто раз успел бы располосовать ноги обо всю ту дрянь, которую городские люди бросают в свои протоки. Уже выбравшись на некрутой спуск, Кешка поймал обалдевший взгляд случайного прохожего с той стороны протоки и, чтобы не привлекать излишнего внимания, встряхнулся и быстро скрылся между деревьями. Теплившаяся было надежда на костер быстро угасла, потому что все дрова вместе с подлеском городские люди, по-видимому, тутже утаскивали для своих нужд, но деревья вроде бы оправдывали ожидания – их старые сучья имели множество удобных, сулящих относительную безопасность развилок. Людей в лесу почти не было. Пробежав несколько кругов по тропинкам и достаточно согревшись, Кешка накинул сухую куртку, привычно взял в зубы шнурочный узел, перекинул ботинки за спину, обхватил руками ствол и, нащупывая опору босыми ногами, полез на ближайшее подходящее дерево, предвкушая приятный и безопасный отдых, а после рассвета новое и более подробное знакомство с необыкновенным и в чем-то родным ландшафтом. Голод почти не мучил Кешку, потому что утром он нашел в помойке большой, совершенно не заплесневелый кусок хлеба, и половинку странного, полосатого, съедобного изнутри мячика. Названия его Кешка не знал, но о съедобности догадался давно. Черноволосые люди с грачьими голосами сидели на улицах возле кучи таких полосатых (встречались еще желтые, но они Кешке на помойках пока не попадались) мячиков, и отдавали их прохожим в обмен на то, что Блин называл деньгами. Прохожие уносили их с собой, и Кешка долго думал, что они как-то играют в них дома со своими детенышами. Но однажды несколько молодых веселых людей на глазах у Кешки попросили у черноволосого нож, разрезали мячик на большие ломти (внутри он оказался розово-красным) и принялись уплетать их, смеясь и обливаясь соком. После этого Кешка всегда подбирал на помойке обломки мячиков. Иногда они были кислыми и несъедобными, но чаще – сладкими и очень вкусными.

Кешка не успел долезть и до середины пути от земли до вожделенной развилки, когда сонную, укутанную в осеннюю морось тишину леса разорвал переливчатый, срывающийся на высоких тонах свисток. Кешка мгновенно оттолкнулся от ствола и спрыгнул на землю, мягко приземлившись на все четыре конечности. Голова дернулась вперед от перекатившихся и гулко бумкнувших об землю ботинок. Разжав занывшие у корней зубы, и не поднимаясь с карачек (в таком положении он менее заметен), Кешка вздернул голову и огляделся. По дорожке прямо к нему полушел, полубежал немолодой усатый мужик.

– Ты чего это, а? Ты чего это вздумал, а? – говорил он на ходу.

Настоящей опасностью от мужика не пахло. Кешка приободрился, выпрямился, и, не особенно торопясь, обул башмаки.

– Ты чего это на дерево полез? – растерянно спросил подошедший вплотную мужик. – Нельзя же.

– Ночевать, – помедлив, сказал Кешка. Слова по-прежнему давались ему с трудом. Чтобы произнести их, приходилось делать над собой усилие и помогать губам и языку всем телом.

– Дубина ты стоеросовая, – вздохнул мужик, внимательно оглядывая Кешку. – Кто ж это на деревьях ночует! Ты откуда сбежал-то? Из интерната, небось?

Еще помедлив, Кешка кивнул головой. Он не знал, что такое интернат, но объяснить мужику настоящее положение вещей не мог, не чувствовал себя готовым к этому.

– Ты это зря, – внушительно сказал мужик. – Там, конечно, не сахар, но все равно… Кормят там, и крыша. Возвращайся. Сам, на улице, не проживешь. Умом-то тебя Бог обидел, по всему видно. Как вернуться-то, куда, знаешь?

Кешка снова кивнул. Разговаривать с мужиком оказалось неожиданно легко, он явно не таил зла, а, наоборот, судя по всему, давал Кешке какой-то дельный, по его мужиковскому мнению, совет. При таком раскладе Кешка непрочь был поговорить еще. Хотя ночевка на дереве явно накрылась. Непонятно, почему.

– Ну вот и топай туда, – решительно сказал мужик. – Да скорее, пока совсем не стемнело. А то не найдешь после. Да и у вас закроют. Иди, иди, – увещевающе повторил он и махнул рукой в сторону выхода. – В интернате тепло, светло, жрать дают. Там жить будешь, а здесь – пропадешь ни за что. Ты хоть и придурок, а тоже ведь – душа. Иди, Бог с тобой…

Кешка не увидел никаких резонов спорить, да и возможности у него такой не было, а потому послушно потопал в указанном мужиком направлении.

И на ночь устроился вовсе даже неплохо. Густющие кусты росли на огромной ухоженной поляне. В кустах – вроде шалаша охотничьего, а посреди его – лавка. Спать на ней тепло, от земли не дует. А самое чудное – посреди поляны горит костер. Поначалу Кешка хоть и хотел, но подойти боялся, больно место открытое, в случае чего и бежать не поймешь куда. Но смотрел из своих кустов час, другой, третий, задремывал и просыпался раз пять – никто к костру не подходит, никто в него дров не кладет, а он горит себе и горит, как ни в чем не бывало. С вечера еще люди были. Постоят шагах в пяти, поглазеют и отойдут. Вроде и не греются, не поймешь чего. Потом стемнело – вовсе никого. Тут и Кешка отважился. Уж больно по огню в городской хмари соскучился, намерзся изнутри. Прошел сначала вдоль стенки каменной, в тени, потом боком-боком стал к огню подбираться. Подобрался чуть не вплотную, согрелся. И от жара, и от волнения. Костер странный, дров в нем и вовсе нет, идет пламя из какой-то трубы, а что в ней – не разберешь. Никто не бежит, не свистит – нет никого. Кешка расслабился, сел на теплую каменную плиту, обхватил руками колени, скинул куртку – пусть одежка попарит, просохнет, задумался, вспомнил родную избушку, очаг в ней…

В чем суть его, Кешкиного пребывания здесь, в Городе, в месте, где все чуждо, непонятно и опасно для него? Что он здесь делает?

«Узнать» – возникло отдельное, окрашенное в рассветные тона слово, повисло перед глазами, покачалось, слегка взмахивая полупрозрачными крылышками, как бабочка в летний выморочно-жаркий день, когда не хочется уходить с берега лесного озерца, а огромный розово-лиловый язык Друга словно не помещается в зияющую жарко малиновым светом пасть… «Узнать» – Кешка покатал слово на языке, сравнил с возникшей картинкой, сделал вывод: «Узнать – это хорошо.» Так Кешка думал. Почти также думал Друг, но Кешка не знал об этом.

Согревшись, вернулся на укрытую в кустах скамейку, заснул, видя сквозь сплетенье ветвей одинокую звезду. Спал хорошо, хотя и просыпался по лесной привычке каждые четверть часа. Но это не мешало. Так он спал всегда, сколько себя помнил. А помнил немногое. И теперь уже знал об этом.

Проснулся как всегда на рассвете, чувствуя себя отдохнувшим, с удовольствием погрелся у давешнего костра (когда же он погаснет-то? – и не хотелось этого вовсе, а все же точило любопытство), и понял, что нуждается в отдыхе, в осмыслении всего накопленного, и случайно натолкнулся на то место, где этот отдых будет если не безопасным, то, по крайней мере, комфортным.

В кустах на поляне прожил Кешка несколько дней. Днем, когда по поляне бродили непонятно чем занятые люди, он промышлял съестное (одно неудобство – ближайшая к поляне уловистая помойка находилась весьма далеко, но привыкшего к лесной охотничьей жизни Кешку не смущали городские расстояния), потом, наевшись, а иногда и прихватив что-нибудь на вечер, возвращался «к себе», и завернувшись в куртку, укладывался спать, если, конечно, скамейка не была занята какой-нибудь компанией.

На компании Кешка не злился, а терпеливо ожидал поодаль, карауля свою выгоду, завещанную ему многомудрым Блином. Кроме бутылок (их Кешка сдавал в ларек, но полученные деньги тратить не решался и складывал в карман куртки, потому что не очень улавливал закономерности их обмена на сласти и булки. Во время их совместного бытия Блин всегда делал это сам, а считать, и тем более читать, Кешка, разумеется, не умел) от компаний зачастую оставалось что-нибудь съестное и очень вкусное, например, огрызок небольшой булки, политой красным соусом, внутри которой иногда лежал очень вкусный кусок необыкновенно мягкого, как будто уже прожеванного мяса. Иногда Кешку даже чем-нибудь угощали. Он никогда не отказывался, но всегда подходил к скамейке с подветренной стороны (чтобы люди не учуяли и не запомнили его запаха) и останавливался на расстоянии, достаточном для того, чтобы успеть удрать в каком-нибудь непредвиденном случае. Он даже начал подозревать, что непонятное слово «придурок» – это еще одно его имя, потому что совсем разные люди не раз обращались с этим словом именно к нему. Не видя в таинственном слове ничего дурного, он охотно откликался, что вызывало явную радость и одобрение в рядах посетителей скамейки. Материально одобрение выражалось в лишнем оставленном на скамейке куске или даже в нескольких глотках невкусной, но приятно согревающей жидкости, которые оставлялись в бутылке специально для Кешки.

К ночи поляна окончательно пустела и тогда Кешка просыпался, подъедал дневные запасы, а потом грелся у костра, смотрел на звезды и думал. Думал о том, что он уже успел узнать и понять в Городе.