Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я после с Таней и Мартыном долго чаи с пряниками гоняла и разговаривала. Они мне и рассказали, что в тот день, когда моего и его отца убили, Филипп как будто что-то почувствовал, начал жутко нервничать, а потом почему-то решил (или ему его голоса подсказали), что в Синих Ключах его невесту обижают. И хотя он страшно боялся, побежал туда ее выручать. Что с ним дальше случилось, никто толком не знает – не до него было. Нашла Филиппа Мартынова собака, спустя два дня, в дальнем амбаре, в сено зарывшегося. Когда с ним поговорить пытались, Филипп только зубами щелкал и выл – наше семейное, стало быть, сходство проявилось.

После того, как вернули его в лесниково хозяйство, он понемногу отошел и даже к весне стал разговаривать, как прежде. Тогда же и про Синеглазку, которую кинулся от обиды спасать, рассказал.

Вот кто постарел – так это Таня с Мартыном. Мартын – ладно, он моего отца немногим моложе. Они с отцом с юности друг друга знали, и судьба, считай, похожая – оба вдовцы, нелюдимы, дочери не удались… Но Таня-то не старая еще, а уже все лицо в мелких морщинках, как старое яблочко, и горб как будто еще больше стал. Жалко ее. Маша говорила, когда Таня в деревню приходит, так собаки с мальчишками за ней по улице бегут – дразнят. Маша им всем по обыкновению геенной грозила, а им хоть бы что – очень уж им Танин горб в развлечение…

Груня и Степка – вот тоже, как дети, хоть смейся, хоть плачь. Как не могли терпеть друг друга, когда малые были, так и теперь. Степка, как Груню увидит, так морду на сторону воротит, и нос морщит, как будто она не глухотой, а холерой больна, и мне слова сквозь зубы цедит (нарочно, чтоб Груня понять не сумела). Если учесть, что я при том ору и руками размахиваю, а Груня либо стоит с раскрытым ртом, либо на Степку шипит и грозится – вид у нас, друзей детства, еще тот получается.

И как я их не стыжу вместе иль поодиночке – никакого толка. А большевик Арабажин и дядя Митя покойный говорили – классовое сознание, классовая солидарность… Вот Степка и Груня – оба крестьяне, где ж их солидарность-то? А с другой стороны глянуть: Камиша-то со Степкой – и рядом их классы не стояли, а как хорошо подружились… Что-то здесь все-таки не учтено, но об этом пускай Арабажин со товарищи заботится, у меня и своих дел хватит с избытком.

А чего со слугами и всеми прочими сделалось, когда я Атю и Ботю привезла!

Только ангел Камишенька на высоте: сначала, понятно, чуть в обморок не грохнулась, потом сказала свое «Мио Дио!», а после уж умильно добавила:

– Какая же вы все-таки счастливая, Любочка! Еще так молоды, а у вас уже такие прелестные крошки! Я обязательно напишу их портреты!

Манеры прелестных крошек легко можно себе вообразить. Когда они поняли, что теперь можно жрать до отвала и никто слова не скажет (напротив, Лукерья старалась им еще и еще куски подсунуть), сразу же оба стали страдать неостановимым поносом и прятаться по этому делу хорошо если под кустами сирени, а то и в кладовках или за занавесками… К тому же если Ботька так и остался наивным и простодушным, то Атька на Хитровке уже подворовывала и здесь у Насти из-под рук пару серебряных ложек стянула…

От греха подальше мы с Марыськой их пока из Синей Птицы изъяли, и поместили вместе с дедом Корнеем, который сразу же, как приехал, прибился к огороднице Акулине и ее мужу Филимону.

Глава 36,

В которой происходит свадьба.

Свадьба! Свадьба! Свадьба!

По словам Камиши, это самый прекрасный и волнующий момент в жизни девушки. Волнующий – не спорю.

Хорошо, что в Синей Птице так много комнат – всех можно разместить. Александр сначала сказал, что от него гостей не будет, потому что ему нечего праздновать. Я спросила: а Арайя? «Разве это не твой гость?» – удивился он.

Но потом приехали и напросились навязчивые родители Максимилиана, спиритическая помещица Мария Карловна, еще какие-то соседи… После этого Александр как-то оттаял и пригласил дядюшку-историка и своих московских друзей – пифагорейцев. Они мне в общем-то понравились – особенно парочка Апрель-Май, про которых я так толком и не поняла, мужчины они или женщины. Арайя уверял меня в том, что они и сами наверняка этого не знают. Шутил, наверное. Хорошо, что он пригласил пифагорейцев пожить в Песках, а то бы даже и у нас комнат не хватило.

Цыгане Яши Арбузова с явным удовольствием (в Москве артисты живут в домах, но родились-то они в вольно кочующем таборе!) раскинули свои шатры на лугу, и все гости постоянно бегали к ним – глазеть. Цыгане давно привыкли, что на них глазеют, и вели себя очень естественно и картинно одновременно. У Камиши в таборе завелось специальное кресло, которое даже не уносили. Когда не шел дождь и не дул ветер, она там сидела и рисовала. Цыганские мужчины и дети глядели с любопытством и охотно позировали. Цыганки Камишу почему-то игнорировали. Степка стоял рядом с мрачной физиономией, вроде бы на подхвате, и охранял ее.

– От кого, Степка? – удивлялась я. – Цыгане вообще не интересуются чужими женщинами, а уж чтобы кто-то из них польстился на Камишины мощи или вздумал украсть у нее кисточку…

Степка только нечленораздельно ворчал в ответ…

Юрий Данилович издалека смотрел на меня с подозрением, и щурил докторский глаз, как будто ожидал, что я внезапно заболею корью или начну корчиться в пляске святого Витта.

Аркадий Арабажин приехал с приятелем, в обществе которого встречался со мной в первый раз в трактире. Приятель говорил за двоих, а Аркадий все время молчал, как будто превратился в бревно с глазами. Пифагорейцы пытались взять его в оборот, но безуспешно. Поскольку безделье было ему, по-видимому, органически противно, кончилось тем, что он организовал на заду конторы что-то вроде амбулатории и консультировал там в каморке больных крестьян, в сложных случаях обращаясь за советом к Юрию Даниловичу. При том деньги оба брать отказывались. Едва ли не первой на консультацию к Арабажину явилась из Торбеевки поповна Маша с жалобой на чирьи. Думаю, что вело ее в основном любопытство. Что там промеж них было, я не знаю, но Аркадий после был какой-то кирпичный, и на мой вопрос о Машином здоровье фыркнул, как пес, уткнувшийся носом во что-то непотребное.

Оккупировавшие Синюю Птицу венецианцы Льва Петровича усиленно «создавали свадебное настроение». У них получалось. Спроектированная ими фата – четыре метра длиной (нести ее должны Атя и Ботя, с которыми Анна Львовна проводила специальные занятия), двор с фонтаном почти превратился в площадь Святого Марка, а на Сазанке мне иногда мерещились гондолы.

Привезли из Москвы трех поваров и наняли им пять помощников из деревни.

Акулина плакала: не могли, дескать, отложить свадьбу до осени, когда бы все на ее огородах созрело и поспело.

Погода стояла томительная, с туманами на лугах и солнцем в розово-золотой дымке. Расцветшая черемуха пахла так сильно и одуряюще, что по ночам я видела белые клубы ее запаха, вплывающие в комнату.

Прекрасный и волнительный момент!

Особенно волнительной для меня оставалась всеобщая «доброжелательность».

Арабажин зверем смотрел на Кантакузина. Лукерья вела с приехавшими поварами позиционную войну, время от времени переходившую в оглушительные и многолюдные сражения. Кухонный Трезорка, повышенный в ранге до комнатной собачки и привыкший после моего возвращения спать в ногах на моей же кровати, постоянно грызся с Феличитой, которая вопреки всему меня не забыла и теперь тоже пыталась прорваться поближе к бывшей хозяйке. Марыся внимательно следила за состоянием здоровья Камиши, и со спокойной уверенностью ждала ее смерти, полагая после того остаться моей единственной и главной подругой. Груня подралась со Степкой (из схватки оба вышли помятыми и поцарапанными). Луиза подарила мне к свадьбе красиво разрисованный альбом с рецептами старинных ядов. «Любочка, никто не знает, но я одна все поняла! – жутко прошипела она. – Это – он! Ваш обидчик! Вы выбрали поистине королевскую месть! Это будет великолепно! Я специально преподнесла вам свой подарок заранее. Вы – сильная личность, я понимаю, но если вы вдруг все же захотите воспользоваться ядом…» Я попыталась убедить ее, что не собираюсь травить или, предположим, закалывать Александра в первую брачную ночь, но, конечно, не преуспела.

Пифагорейцы, как приверженцы какого-то «нового искусства» активно воевали с венецианцами, сторонниками искусства «старого» или классического. Причем со стороны венецианцев боевые действия были иезуитски завуалированы, а со стороны пифагорейцев порою граничили с открытым хамством. Площадкой для их диспутов часто служил цыганский табор (и те, и другие были заправскими «глазельщиками»), что придавало ситуации дополнительную абсурдность. Общительный Лука Камарич, друг Арабажина, пытался примирить между собой враждующие группировки, в результате ему доставалось и от тех и от других – за невежественность и самоуправство. Он, впрочем, нимало не унывал.

Хотелось бы мне знать, это всегда и везде так, или это я сама вокруг себя же своей поганой натурой такое «дружелюбство» создаю? Спросить, однако, не у кого…

Александр прятался от всего вышеописанного бедлама в конторе или у Насти в комнате. Это могло бы показаться даже трогательным, если бы не хриплый голос Пелагеи, которым она выкашливала мне свои прощальные слова и который до сих пор стоит у меня в ушах.