К реальным успехам в битве против крокодилов придется отнестись с еще большим уважением, если учесть, что приемщикам и контролерам приходилось быть начеку — некоторые «старатели» как бы невзначай подкладывали к крокодильим яйцам куриные. (Вокруг всякого хорошего, доброго дела вечно трутся проходимцы!)
Лишь в Порт-Верже — по до сих пор не установленным наукой причинам — указ от 6 сентября 1915 года замедлил темпы охоты. «К счастью…» — нервным росчерком пера приписал к донесению начальник округа. А начальники других округов вынуждены были занимать деньги на оплату военных трофеев из других статей бюджета колонии.
— Наша казна — на мели, — этими пророческими словами Юбер Гарбит открыл 21 октября новое чрезвычайное заседание Административного совета колонии.
После жарких дебатов в округа полетели телеграммы идентичного содержания: «Результаты охоты на крокодилов и сбора их яиц в некоторых провинциях превосходят все ожидания. Отныне на практике доказано, что премия — самый эффективный метод в подобных делах. С 1 ноября выплату премий прекратить». Бюрократы выкинули белый флаг.
Как вытекает из документов, на втором этапе сражения колониальные власти не прочь были погреть руки на продаже кожи и жира крокодилов. Не успела в их головах родиться и выкристаллизоваться эта идея, как они отправили в метрополию и Англию соответствующие заманчивые предложения. Уже 15 сентября, накануне краха операции, Управление железных дорог Франции согласилось смазывать поезда и вагоны крокодильим жиром и послало многотонный заказ на него. Из Бирмингема поступила заявка на закупку 225 кож. Но почти тотчас же после выгодного размещения заказов в Европе из большинства провинций губернатору донесли, что выполнение заказов практически неосуществимо. «Методы обработки кож и рецепты изготовления жира и масла туземцам неведомы», «Закупщиков на эти товары нет, и никто не желает за это браться», «С транспортом хуже некуда», — сигнализировали подчиненные. Начальник округа Амбилобе, кроме того, добавил, что «у туземцев существует фади на употребление жира разлагающихся крокодилов, да и смрад отвратителен». Операция «Крокодилий жир» оказалась мертворожденной.
И все-таки по поручению властей «Компани Марсейез де Таматаве» умудрилась отправить в Англию 50 кож. Но в Марселе из-за неувязки во взаимоотношениях между Парижем и Антанариву таможня не разрешила их реэкспорт в Англию. Началась долгая, нудная переписка. Кожи прибыли в Бирмингем лишь в феврале 1917 года. Британский торговый дом «Габриэль компани» кратко телеграфировал: «Очень довольны. Кожи чуть попорчены, но продать удалось. Ждем новую партию». Однако власти уже потеряли всякий интерес к торговле крокодильей кожей и передали заказ одной из частных компаний.
Дело о «войне с крокодилами» по своей многокрасочности сравнимо лишь с ярким миром малагасийских цветов, поражающих богатством оттенков и форм: там соседствуют оранжевые гибискусы и белоснежные ирисы, лиловые фиалки и ядовитые лилии. Очень любопытный факт: пока с помощью указов, телеграмм, циркуляров, приказов и контрпризов проливалась бледно-красная кровь крокодилов, кололись их яйца, те же, сколь высокие, столь и мудрые, колониальные инстанции, распираемые честолюбивыми замыслами, планировали прямо противоположную первой гуманную операцию — по созданию крокодиловодства как новой отрасли экономики Мадагаскара.
Эта остроумная идея осенила месье Бурдари, члена Постоянной комиссии по охоте во французских колониях. 4 августа 1915 года честолюбивый Бурдари адресовал любопытное письмо генерал-губернатору Гарбиту. «Прочел Ваш указ об уничтожении кайманов, — писал он. — Однако, по-моему, лучше было бы их разводить, как это делается в Калифорнии. (Читай между строк: «Американцы — не дураки».) Советую приобрести кинофильм, в котором подробно отражен способ выращивания крокодилов. Возможно, успех крокодиловодства в Калифорнии вдохновит на полезные действия многих наших колонов и туземцев. В этом случае Вам, правда, придется отменить упомянутый указ».
Это письмо вызвало живой интерес в антананаривских инстанциях. 8 октября срочно были запрошены Амбилобе, Маеватанана и Мурундава. «Изучите возможность разведения крокодилов из собираемых яиц, пришлите ваши предложения по этому поводу». История сохранила панический ответ начальника округа из Амбилобе: «Основание крокодильего заповедника в районе Махавави с целью возможного разведения крокодилов представляется крайне затруднительным. О последствиях нельзя не думать с содроганием. Расходы также непомерны. Расплодившиеся крокодилы могут разрушить дамбу и расползтись по всей округе, угрожая здоровью и самой жизни населения. Кроме того, этот проект противоречит вашим предшествующим указам и директивам. Кайманов придется кормить — иначе они будут пожирать друг друга. Таким образом, не вижу возможности решения поднятых проблем и не чувствую себя способным заняться подобным делом».
Опасения начальника округа Амбилобе, если здраво рассуждать, были напрасными, что подтвердила сама жизнь. На «опасный» эксперимент решился только начальник округа Белу-сюр-Цирибихина. Он огородил площадку для крокодильего инкубатора, нанял сторожей и обслуживающий персонал. В центре площадки красивой пирамидкой были торжественно сложены 200 яиц. Это историческое мгновение можно по праву считать моментом зарождения малагасийского крокодиловодства, пусть даже его инициаторами были не специалисты, а колониальные чиновники. Но ожидаемые крокодилята из яиц не вывелись. (Чиновники предварительно не ознакомились с повадками крокодилиц, которые зарывают яйца в песок и даже сгребают на них гниющие листья и стебли, создавая нечто вроде парника.) А персонал пришлось уволить. Начальник провинции Лениез, прослышав о неудаче, предложил возобновить эксперимент, но при сем высказал личное мнение о том, что промышленное крокодиловодство не имеет особого смысла из-за высоких накладных затрат. «В реке Цирибихина и окрестных озерах не переводятся крокодилы, так что деловым людям, желающим экспортировать обработанные кожи, с моей точки зрения, лучше предпочесть охоту на взрослых животных их разведению в специальных заповедниках», — тоже достаточно здраво рассуждал он. Так погибла идея крокодиловодства на Мадагаскаре.
Маленький человек всегда страдал в поворотные моменты истории. Лились человеческие слезы и в ходе войны с крокодилами. Но не из жалости к крокодилам, ибо во все времена крокодил был человеку врагом. Весьма нашумело тогда скандальное «дело Дюкре», которое, возможно, в иные, более спокойные времена получило бы в мире такую же шумную огласку, как «дело Дрейфуса» или «дело Оскара Уайльда». Разумеется, в нем не обошлось без чистой, как капля росы, прозы жизни, но некоторые до сих пор и не без оснований усматривают в этом деле поэтические и даже сопротивленческие, антиколониалистские нюансы. Рассказ о нем можно было бы начать так: «20 сентября французский обыватель по имени Дюкре отправился на базар в Амбату-Буэни…» Но будем серьезными, поскольку речь идет о серьезном.
После опубликования указа от 2 июля 1915 года (напоминаю: о высоких премиях за крокодильи яйца) некоего Луи Дюкре, почетного гражданина, колона из Андзиадзии (провинция Маеватанана, округ Амбату-Буэни), стяжателя по натуре, озарила счастливая мысль провернуть небольшую, но не лишенную изобретательности и элегантности коммерческую операцию. Ее целью было поощрить сбор яиц (патриотический аспект) — и принести автору замысла солидные дивиденды (спекулятивный аспект). В целом идея была гениально проста: скупить у сборщиков-туземцев яйца за 10 сантимов штука, а затем перепродать их администрации за предусмотренные законом 15 сантимов, то есть с недюжинной прибылью в 33,3 процента. Туземцам, сочувственно мыслил Дюкре, не надо будет совершать пешком путь в 70 километров, чтобы доставить яйца из Андзиадзии в Амбату-Буэни. К 19 сентября Луи закупил у крестьян-промысловиков 7000 яиц. Каковы же были его отчаяние и гнев, когда на следующее утро, то есть 20 сентября, он узнал об указе от 6 сентября, как всегда с запозданием дошедшем до провинции. Новый закон обрекал его идею, уже выполненную на 60 процентов, на банкротство. Понимая, что закон обратной силы не имеет и что надо было раньше ковать ныне уже остывшее железо, Дюкре отправил генерал-губернатору заказное письмо, где обстоятельно излагал свое несчастье. «Приехав в Амбату-Буэни по делу, — писал он, — я узнал о Вашем новом циркуляре, согласно которому премия за крокодильи яйца резко снижена. Это — огромные убытки для меня. Таким образом, я нижайше прошу Вас не отказать в любезности оплатить мне по прежним расценкам 7000 яиц, которые находятся сейчас у меня на хранении и которые я приобрел до того, как Ваш новый декрет дошел до Андзиадзии».
Неудачливый француз был по-своему прав — зачем нормальному человеку столько крокодильих яиц. Однако на документе сохранилась сухая резолюция, наложенная бездушным чиновником: «Очень жаль, но придется отказать. Указ не предусматривал спекуляции яйцами, а лишь их сбор и уничтожение туземцами». С нашей стороны заметим, что в энергичных и четких действиях Дюкре в тот период непонятно одно: почему он столь долго хранил яйца дома? Положение Дюкре сделалось трагическим. Его убытки достигли внушительной по тем временам суммы: 350 франков. Тем более что он вовсе не намеревался из своего кармана финансировать эту «военную» авантюру колониальных властей. Патриотические мотивы его участия в ней лишь неуклюже маскировали страсть маленького француза к наживе, совершенно естественную для рыночного общества, в котором он жил и трудился.
Не дождавшись ответа, Дюкре шлет в Антананариву телеграмму-молнию, а затем еще одно письмо. «Я позволяю себе вновь обратиться к Вам с настоятельной просьбой оплатить мне указанные 7000 яиц по 0,15 франка за штуку, дабы я не понес столь чувствительную потерю такой значительной, особенно в наше трудное время, суммы денег. Я полагаюсь не только на Вашу высокую справедливость, но и на благожелательное отношение, учитывая, что в Вашем первом указе не оговаривался пробный характер цены на яйца. Прошу также учесть, что я приобретал яйца, чтобы поощрить туземцев к их заинтересованному уничтожению…»
Получив телеграмму, а затем и послание, администраторы Антананариву ответили Дюкре через начальника провинции Маеватанана. «Просим вас довести до сведения господина Дюкре, что мы не имеем возможности удовлетворить его ходатайство и выражаем глубокое сожаление по этому поводу», — писали из Антананариву. Бедный Дюкре крайне болезненно перенес этот удар, и вот на этой-то стадии дела у него родились левоэкстремистские настроения. В последующем, и последнем, его письме, датированном 24 октября, многие ученые усматривают пробуждение антиколониалистских настроений мелкобуржуазного толка у этого обиженного и обманутого колона. Оно выглядит как гневный, обличительный манифест против авторитарных действий генерал-губернатора и его камарильи. Для социологов и философов письмо, да и весь эпизод с Дюкре, открывает широкое поле для исследований того, как зарождается бунтарство в маленьком обиженном человечке и какие опасные масштабы для общества оно может принять.
«Я счастлив быть обманутым и поверженным ниц администрацией колонии, — с пафосом восклицал Луи. — Для меня лично это означает потерю 350 франков. Администрацию, естественно, это нисколько не волнует. Отныне я на всю жизнь запомню цену указам, издаваемым в колонии… Я счастлив, что уничтожение яиц кайманов на Мадагаскаре обошлось мне в 350 франков. Во всяком случае, будьте довольны моим неутешным горем. Уничтожение яиц в районе Андзиадзия недорого обошлось властям. Оно было оплачено бедным колоном. Только для этого мы, колоны, вам и нужны».
Слезы Дюкре проступают в каждой строке этого письма. Его имя в истории Мадагаскара более не встречается. Нам неизвестно, насколько далеко пошел Луи в своем протесте против колониализма. Очевидно, соответствует действительности выдвигаемая рядом местных историков гипотеза, сводящаяся к тому, что его бунт был исчерпан этим инцидентом, рядовым эпизодом «войны с крокодилами». Во всяком случае, даже в «Книгу рекордов Гиннесса» он не попал…
Захлопывая досье, невольно с удовлетворением думаешь, что не только в наше время водятся бюрократы, что и в добрые старые времена были оные, да похлестче наших! Это досье хранится в архивах Республики Мадагаскар, в разделе «Экономические дела». Когда размышляешь о причинах экономической отсталости острова и отсутствия на нем промышленности, о по сию пору имеющих место дедовских методах ведения и организации сельского хозяйства, опять же невольно винишь колониализм, который транжирил деньги на проекты, подобные борьбе с крокодилами и их яйцами, забывая об участи населения острова.
Глава восьмая
ЭТЮДЫ О ЖИВОТНЫХ
Слоновьей поступью в загул
У животных тоже такое бывает — как у людей… Жители южноафриканского плато Низкий Велд и северо-восточных районов Намибии давно заметили: раз в три-четыре года местные слоны вдруг ударяются в загул. Гиганты (а с ними и маленькие слонята!) ходят тогда постоянно навеселе, мило пошатываясь, и временами, совсем не к месту, воинственно трубят. Встреча с ними в это время на «узкой дорожке» ничего доброго не сулит.
Местных жителей — а впоследствии и ученых — всегда мучил вопрос: где слоны берут спиртное? Ответ оказался простым: в плодах дерева марула. Очень сладкие, похожие по вкусу на манго, они созревают лишь раз в три-четыре года, когда лето выдается особенно жарким. Сок начинает бродить, и зрелые плоды представляют собой при этом как бы естественные сосуды с вином. Дождавшись пленительного мига созревания марулы, толстокожие исполины целыми стадами устраивают вакхические пиршества, которые длятся по нескольку дней.
— К чести слонов будет сказано: несмотря на эту слабость, научно доказано, что ни один из них не стал алкоголиком, — полушутя-полусерьезно обронил в нашей беседе в Виндхуке президент Намибийского научного общества Конрад Будак. — Да и валявшимися в бессознательном состоянии их никто пока не видел. Слоны умеют пить! Но то, что они выпивают, — медицинский факт. Вот верблюды те даже запаха спиртного не переваривают, а слоны закладывают за воротник, как говорится, по-русски и радуются красотам жизни.
Нет, все-таки эти гиганты с их неторопливой поступью вызывают уважение! И беременность у слоних длится 24 месяца, и напиваются слоны лишь раз в четыре года — своего рода олимпиада у них получается.
Подметив слоновье пристрастие, люди конечно же обратили это наблюдение себе на пользу. В октябре 1983 года в магазинах ЮАР появился восхитительный ликер «Амарула», изготовленный на плато Низкий Велд из марулы. Первую партию напитка с такой курьезной предысторией расхватали вмиг.
Маленькие желтые плоды подбирают после того, как они, созрев, падают на землю, но их сборщик должен знать местность как свои пять пальцев, ибо деревья марулы рядом не уживаются и располагаются разбросанно, на значительном расстоянии одно от другого. Сок оставляют бродить на несколько месяцев… А потом разливают по бутылкам ликер и другие крепкие напитки с маркой «Амарула».
В деревнях из марулы готовят выпивку попроще и покрепче, утверждая, что это сногсшибательное зелье; кроме хорошего настроения оно вселяет в мужчин (как и в слонов) еще и юношеский задор в любовных делах. Но всякий раз, прихлебывая возбуждающий напиток, и южноафриканцы, и жители соседнего Мозамбика не забывают воздать хвалу слонам.
Однако с африканскими слонами я не посоветовал бы шутить, как с индийскими. Впечатление об их степенности и невозмутимости крайне призрачное и ложное. Даже сны со слонами связаны обманчивые. (Согласно «Одиссее», сны к людям приходят либо через «роговые» ворота — правдивые, либо через «слоновые» — лживые, несбыточные.)
Когда слоны гуляют, особенно со своими детьми, к ним лучше не приближаться — в зависимости от настроения они могут мгновенно рвануться на людей и затоптать их. В то же время очень важно досконально знать их привычки. Большой популярностью у туристов, посещающих заповедник в дельте реки Окаванго в Ботсване, пользуются прогулки на слонах. В апреле 2000 года в этот национальный парк, который обслуживает агентство «Элефант бэк сафарис», нанялся 28-летний довольно опытный егерь Андре Клок. У молодого человека была мечта заняться научными исследованиями о жизни африканских слонов, писать о них книги. Одним из его подопечных был 27-летний слон по кличке Ньяка-Ньяка, отличавшийся покладистым нравом. За годы работы в заповеднике он перевез на спине не одну сотню людей.