В тусклом стекле: читать начало книги онлайн

– Пятнадцатого августа в моем клеронвильском замке, в Нормандии, соберется множество друзей, с которыми, я полагаю, вам небезынтересно было бы свести знакомство. Буду счастлив, если и вы согласитесь приехать.

Я, разумеется, сердечно поблагодарил маркиза за гостеприимство.

– В настоящее время, – заметил он, – я, по понятным причинам, не могу принимать друзей у себя дома в Париже. Надеюсь, однако, что по приезде вы любезно сообщите мне адрес вашей гостиницы; в таком случае вы убедитесь, что даже в отсутствие маркиза д’Армонвиля месье Дроквиль, возможно, окажется вам кое-чем полезен.

Выразив самую искреннюю признательность, я пообещал сообщить маркизу сведения о моем местонахождении.

– На случай же, если вам понадобится месье Дроквиль, – добавил он, – связь меж нами не будет прерываться; я устрою так, что вы всегда сможете легко меня найти.

Я был весьма польщен: маркиз, что называется, проникся ко мне расположением. Такие симпатии, возникающие с первого взгляда, нередко перерастают потом в продолжительную дружбу. Впрочем, не исключено было и то, что маркиз попросту счел благоразумным задобрить человека, ставшего свидетелем, хотя и мимолетным, политической интриги.

Тепло со мною попрощавшись, он вошел в гостиницу и направился вверх по лестнице.

Я остался на крыльце. С минуту меня еще занимал этот новый знакомец, однако удивительные глаза, волнующий голос и весь восхитительный образ прекрасной дамы, завладевшей моим воображением, вскоре вытеснили его совершенно. И вновь глядел я на мудрый лик луны и, сойдя по ступенькам, мечтательно бродил по мостовой меж старинных домов и очертаний предметов, причудливых и неузнаваемых в темноте.

Спустя некоторое время я снова оказался во дворе гостиницы. Здесь было короткое затишье. Недавняя суматоха сменилась покоем, двор был пуст, не считая стоявших тут и там экипажей. Возможно, слуги ужинали. Я был рад уединению: никто не помешал мне отыскать посеребренную луною карету моей прекрасной дамы. Я вышагивал вокруг нее в глубокой задумчивости и имел, вероятно, вид глупый и сентиментальный, как и все молодые люди в подобных обстоятельствах. Шторы на окнах кареты были опущены; дверцы, по-видимому, заперты. Каждая деталь ясно виднелась в ярком свете луны, и резкие черные тени от колес, осей и рессор лежали на земле. Я стоял перед начертанным на дверце гербом, который успел уже изучить при дневном свете. Часто ли задерживается на этом изображении ее взор? Я словно забылся волшебным сном. Внезапно над самым моим ухом раздался грубый голос:

– Вон оно как… аист! Славно. Хищный, прожорливый аист: кто зазевался, того он – цап! Еще и кроваво-красный. Ха-ха! В самую точку!

Обернувшись, я увидел широкое, уродливое, озлобленное лицо, поразившее меня своею бледностью. Прямо передо мной стоял высокий, ростом не менее шести футов, французский офицер в полевой форме. Лоб и нос его пересекал глубокий шрам, придававший и без того угрюмой и отталкивающей физиономии еще более мрачный вид.

Офицер вдруг вскинул голову, выпучил глаза и с глумливым смешком сообщил:

– Я раз пристрелил аиста – просто так, забавы ради. Он себе резвится в облаках, а я – бах в него из ружья! – Дернув плечом, он злорадно расхохотался. – Вот так, месье! И ежели такой человек, как я, – у которого есть упорство и мозги, который всю Европу прошел с солдатской палаткою, а то и – parbleu! [12]– без палатки… я говорю, ежели такой человек решил разоблачить преступление, поймать воришку, пронзить разбойника саблею, – уж поверьте, он это сделает. Ха-ха-ха! Прощайте, месье!

И, яростно развернувшись на каблуках, он размашистым шагом удалился за ворота.

Глава V

Ужин в «Прекрасной звезде»

Французские воины, вне всякого сомнения, пребывали тогда в самом дурном расположении духа, и менее всего на их любезность могли рассчитывать англичане. Но было ясно, что язвительная эта речь адресовалась не мне, а именно графскому гербу. У мертвенно-бледного офицера явно были какие-то старые счеты с графом, и ушел он в неподдельном бешенстве.

Всякий испытает неприятное потрясение, когда, вообразив себя в полном одиночестве, даст волю своим чувствам, а потом вдруг обнаружит, что кривлялся перед непрошеным зрителем. В моем случае досадность происшествия усугублялась безобразностью и, я бы сказал, непосредственной близостью соглядатая, поскольку, обернувшись, я столкнулся с ним буквально нос к носу. Загадочный его монолог, полный ненависти и туманных намеков, еще звучал в моих ушах, и для усердной фантазии влюбленного появилась новая пища.

Однако пора было спускаться к ужину. Кто знает, возможно, обычная застольная болтовня прольет некий свет на предмет моих воздыханий?

Войдя, я окинул взглядом небольшую столовую – вместившую в себя не менее тридцати человек – в надежде отыскать тех двоих, что весьма меня сейчас занимали.

В такой суматохе, думал я, когда все сбиваются с ног, не так-то легко уломать гостиничных людей подавать еду в номера; хочешь не хочешь, а кое-кому придется выбирать: табльдот или голодная смерть…

Графа и его прекрасной спутницы я не увидел, зато увидел маркиза д’Армонвиля, которого вовсе не рассчитывал встретить в столь людном месте. С многозначительной улыбкою он указал на стул подле себя. Я сел; маркиз был мне, видимо, рад и тут же начал беседу:

– Как я понимаю, вы впервые во Франции?

Я признал, что впервые, и он продолжал:

– Не сочтите меня чересчур любопытным или назойливым; но поверьте, Париж – опаснейшая из столиц для пылкого и благородного юноши, в особенности – приехавшего без наставника. И если рядом с вами нет мудрого, опытного советчика… – Тут он сделал паузу.

Я отвечал, что столь полезной дружбою не располагаю, зато имею при себе собственную мою голову, что в Англии я успел неплохо изучить жизнь и что человеческая природа, по моему разумению, будет в любых краях одна и та же. Маркиз улыбнулся и покачал головою.

– Тем не менее вы найдете и заметные различия, – сказал он. – Всякая нация, бесспорно, имеет собственные, одной только ей присущие особенности характера и мышления; равным образом и в преступном мире злодеяния носят национальный уклон. В Париже класс людей, живущих мошенничеством, в три-четыре раза многочисленнее, чем в Лондоне, притом они пребывают в довольстве и благополучии, а иные и в роскоши. Они гораздо изобретательнее своих лондонских собратьев. В них больше вдохновения, фантазии, а в актерстве, которого явно недостает вашим соотечественникам, они воистину не знают себе равных. Они вращаются в высшем свете, даже диктуют в нем нравы. Многие из них живут игрою.

– Как и наши лондонские мошенники.

– Ах, то совсем другое! Ваши жулики обретаются в игорных домах, бильярдных и прочих подобных местах, включая модные у вас скачки, – везде, где идет крупная игра; и там, узнав выигрышные номера, сговорившись с сообщниками или применив шулерство, подкуп и иные уловки – смотря кого надобно одурачить, – они обирают незадачливых игроков. У нас же это делается много искуснее, с истинным finesse[13]. Здесь вы встретите людей, чьи разговор и манеры безукоризненны; они проживают в прекрасно расположенных особняках, все вокруг них дышит утонченным вкусом и изысканностью. Им удается водить за нос даже парижских буржуа: эта публика искренне верит, что коль скоро господа купаются в роскоши и принимают у себя знатных иностранцев, а заодно и местных молодых аристократов, то и сами они, несомненно, имеют и титул, и положение в обществе. А меж тем в этих великолепных особняках идет игра. Сами «хозяин с хозяйкою» редко к ней присоединяются; она нужна им для того только, чтобы при помощи сообщников обобрать своих богатых гостей; и они завлекают их и грабят.

– Но я слышал, что один молодой англичанин, сын лорда Руксбери, как раз год назад разорил в Париже два игорных дома.

– Понимаю, – смеясь, отвечал маркиз. – Вы явились сюда с такими же благими намерениями. Я и сам примерно в ваши годы предпринял подобную отважную попытку: приготовил кругленькую сумму в пятьсот тысяч франков и собирался сорвать неплохой куш с помощью простого удвоения ставок. Я слышал, что так можно выиграть целое состояние, и почему-то решил, что содержавшие игорный дом шулера не раскусят моего приема. Я, однако, вскоре обнаружил, что они не только все прекрасно поняли, но и заранее обезопасили себя от подобных опытов. Не успел я начать, как мне уже объявили правило, воспрещающее удвоение первоначальной ставки более четырех раз кряду.

[12] Черт возьми! (фр.)

[13] Изяществом (фр.).