Я сбила ладонью его насмешливо грозящий палец, когтем почти касающийся моего носа:
– Ты такое же уродство, как твой хозяин.
– Я демон, крошка. И я не планирую никого насиловать, – он даже осклабился, непривычно потирая руку от моего явно слабого с его точки зрения шлепка.
– Но разве тебя не накажут, если ты не убережёшь своего хозяина?
– Очень сомневаюсь. Только если я буду действовать не в рамках контракта.
– Так сделай это!
– Значит, я должен схлопотать по загривку из-за человеческой глупости? – он изобразил почти что детское удивление, и, снова сверкнув своими крупными зубами, добавил, – Если хочешь, попробуй его отговорить. Вроде тебе никто не запрещает. Или уходи и забудь обо всём, что здесь происходит.
Я с отчаянным упрямством замотала головой. У меня есть время! Я успею, непременно смогу сделать то, что необходимо!
– Что ж. Пойдём, я выделю тебе комнату.
И стартовал мой беспросветный кошмар. Я жалко волочилась за Фердинандом и осыпала его то доводами, то мольбами, то проклятьями. Руйн шёл чуть поодаль; по его лицу нельзя было догадаться, о чём думал этот низкорослый демон.
Время шло; я начинала утро с момента, когда Фердинанд выходил из своей комнаты, и заканчивала свой марафон, когда перед моим носом захлопывалась дверь покоев. Я начинала кричать и плакать – и в голос мне выла пленённая принцесса раттов.
– Упрямая, – бывало, бросал кто-то из них, глядя, как я пытаюсь сбить проклятый замок. К раттам я пойти не могла – не знала языка. К тому же, они слышали стенания Мунлайт не хуже моего, но не пытались её освободить.
– Почему они ничего не делают?! – однажды рявкнула я на Руйна, пока он занимался живописью в саду. Он вырисовывал изящные лепестки собачьей розы. Экстравагантно для демона, и было не похоже, что он доволен моим появлением.
– Ратты не знают, что ей грозит.
– Но она же говорит!
– В их языке нет подходящего понятия.
– Как это?
– Она не понимает, что за род опасности, – Руйн методично смешивал два цвета, – Возможно, догадывается. Но это абсурд. В мире раттов нет спаривания особей разного вида. И нет такого понятия как изнасилование. У них очень конкретный язык, так что… Они отвечают, но примерно «Мы не понимаем, скажи, в чём дело»… А тебе обязательно приходить, пока я рисую?
– А тебе обязательно приходить, когда я ем? – почти таким же тоном осведомился у меня Фердинанд, когда я ворвалась в столовую.
– Мунлайт даже не понимает, что происходит! Неужели нельзя хотя бы объяснить ей, чего Вы хотите?
– Невозможно, – пожал плечами он, макая в соус шницель, – Что делает человек, когда встречается с противоречием?
– Переспрашивает?
– Нет. Смеётся. Что-то похожее происходит и в голове ратта. Работает ограничитель. Он забывает.
– Пусть так. Но неужели такой видный мужчина точно хочет в жёны…
– Не начинай. Я терплю тебя как испытание моего решения, но – луна свидетель – мне надоело.
– Фердинанд, Фердинанд, прошу…
– Вон. Руйн, выведи её.
После выдворения из трапезной я хотела уйти. И не могла. Совсем не могла. Во мне ворочалась причина – и я принималась смеяться над абсурдом. Я смеялась, не в состоянии откинуть его, как какой-нибудь ратт, прекрасный в своей первобытной дикости.
Полнолуние было близко, и настал день, когда я сорвала от истерики горло.
Не помню, как меня занесло в опочивальню Фердинанда – но я была там. Одна. Смотрела на луну, зная, что мне не остановить её рост, и причитала, хлюпая носом и потираясь лбом о подоконник, будто передо мной был старый преданный пёс.